Проклятый маяк (Происшествие в Инеевой бездне)

[antrax]

Слепые, но зрячие:
природа фалмерского восприятия

Если вы хоть раз спускались вглубь скайримских руин, оставленных древними двемерами, то наверняка сталкивались с фалмерами. И наверняка задавались вопросом: как существо, лишённое зрения, умудряется так точно стрелять из лука через полпещеры? Как его заклинание разрушения находит вас, когда вы даже не дышите? Игровая механика щедра на условности, но за ними стоит нечто более интересное — последовательная физиологическая логика, которую разработчики, скорее всего, просто не стали проговаривать.
Попробуем взглянуть на фалмера не как на набор полигонов и текстур с привязанны-ми скриптами, а как на живое существо, которое эволюционировало под землёй. И тогда многое встаёт на свои места.

Эхолокация как замена зрения

На поверхности живые существа полагаются на свет. Фотоны отражаются от предме-тов, попадают на сетчатку, и мозг выстраивает картинку. В кромешной тьме глубоких пещер этот механизм бесполезен. Однако там превосходно распространяется звук — стены не по-глощают, а многократно отражают акустические волны. Фалмеры, судя по всему, развили способность к активной эхолокации в ультразвуковом диапазоне. Они издают короткие щелчки — возможно, настолько высокие, что человеческое ухо их не различает, восприни-мая лишь слабое шипение или же вовсе ничего. Отражённый сигнал возвращается, и мозг фалмера анализирует задержку, громкость, спектральные искажения.
Но самое важное здесь не сам механизм, а то, как он обрабатывается. У фалмеров со-хранилась зрительная кора — та область мозга, которая у зрячих существ отвечает за по-строение визуального образа. Только теперь информация поступает в нее по слуховому ка-налу. Мозг перепрофилирует старые структуры под новую задачу. В результате фалмер не «слышит» окружающее в привычном нам смысле — он его видит. Перед его внутренним взором возникает объёмная картинка с контурами, расстояниями, даже с грубой фактурой (гладкий камень и шероховатый сталагмит по-разному отражают ультразвук). Это не мета-фора — это нейропластичность, доведённая до предела.
Именно поэтому фалмеры так метко стреляют. Они видят цель, просто их «свет» — это ультразвук, а не лучи дневного солнца. Лук наводится по той же акустической мишени, что и у зрячего лучника — по зрительной. Заклинание летит туда, где мозг фиксирует отра-жённый сигнал от вражеского доспеха или тела. Проблема жителей Тамриэля в том, что они не подозревают о существовании этой системы. Им кажется, что фалмер бьёт вслепую, но на самом деле он видит их с идеальной чёткостью — просто в ином диапазоне.

Они не различают цветов и не читают книг

У этой способности есть и обратная сторона. Эхолокация даёт информацию о форме, размере, движении, плотности материала. Но она не даёт информации о цвете. Чернила на пергаменте не меняют акустический импеданс — для ультразвука буква на листе и чистый лист выглядят одинаково плоскими. Поэтому фалмеры утратили письменность: они физиче-ски не могут «увидеть» знаки, если только те не вырезаны глубоким рельефом. А рельефная резьба слишком трудоёмка для повседневной записи.
Вся культура фалмеров стала устной и ритуально-тактильной. По той же причине они не понимают, что такое, например, «красный» или «синий» — эти понятия для них пустой звук.

Страх открытого пространства

Но самое интересное начинается, когда фалмер оказывается на поверхности. В тесных пещерах ультразвук многократно отражается от стен, потолка, пола. Возвращается мощный, плотный сигнал — мозг видит чёткий, замкнутый мир. На открытом же месте, в степи или на горном склоне, ультразвук уходит в небо и вдаль и не возвращается. Отражается только от земли в непосредственной близости и от редких крупных объектов — деревьев, валунов. Всё, что дальше пятнадцати-двадцати метров, для фалмера зияет пустотой. Не просто темнотой, а отсутствием самого сенсорного канала.
Представьте, что вы привыкли видеть мир, а потом у вас внезапно пропало зрение на всех расстояниях дальше вытянутой руки, а вокруг — кромешная бездна. Фалмер испытыва-ет на поверхности именно это, причём независимо от времени суток. День или ночь — для эхолокации не имеет значения. Для него поверхность всегда остаётся той самой давящей тьмой, которую зрячие люди ошибочно приписывают пещерам. На самом деле фалмеры не боятся темноты — они живут в ней и прекрасно в ней видят. Они боятся открытого про-странства, потому что там они слепнут по-настоящему.
Отсюда и их ненависть к «верхним» расам. Люди и эльфы на поверхности видят все-гда — и на близком, и на дальнем расстоянии. Они различают цвета, читают знаки, смотрят на звёзды. Для фалмера это выглядит как магия или божественный дар, которым они обделе-ны. И как любое существо, осознающее свою неполноценность, фалмер завидует и злится.
Возможно, в этом кроется корень их жестокости по отношению к пленникам — осо-бенно к тем, кому они выкалывают глаза. Это не просто тактика устрашения — это символическое уничтожение того самого органа, который был у них когда-то давно, и который они утратили. Который, возможно, они хотели бы иметь, но уже никогда не будут.

Непереносимость дневного света

В игре упоминается, что солнечный свет причиняет фалмерам неудобства, и они предпочитают выходить на поверхность по ночам. Обычно это списывают на боль в глазах, но у них же нет глаз. Объяснение лежит в другой плоскости: ультрафиолетовое излучение.
Жители Тамриэля не знают об УФ-диапазоне, как не знали о нём люди Земли до от-крытия инфракрасного и ультрафиолетового спектров излучения. Но биология фалмеров, эволюционировавшая под землёй, лишилась механизмов защиты от ультрафиолетового из-лучения. Они, вероятно, утратили  меланин, у них нет эффективной репарации ДНК под действием УФ-волн. Солнечный свет вызывает у них химические ожоги кожи, а возможно, даже аллергическую реакцию.
При этом сам видимый свет фалмеры, вероятно, не различают — их мозг утратил спо-собность обрабатывать фотоны, поскольку обучен обрабатывать эхолокацию. Зато боль от ультрафиолета отвлекает, дезориентирует, вызывает стресс. Поэтому они выходят наверх только ночью — не потому, что ночью лучше слышно эхо, а потому что нет жгучего солнеч-ного излучения. Ночь для них безопасна с точки зрения физиологии, но всё так же ужасна с точки зрения акустической пустоты.

Коротко о главном

Фалмер не «сканер», который нарочно щёлкает и прислушивается. Он просто сущест-вует в своей среде, и его мозг автоматически строит картинку на основе постоянного фоно-вого ультразвукового излучения — собственных щелчков гортани, шороха шагов, звукового отражения от стен. В пещере он видит вас лучше, чем вы его при свете факела, потому что факел даёт резкие тени, а его эхолокация даёт чёткий контур. На поверхности он напуган и агрессивен, потому что почти ничего не видит и любое приближающееся тело (вы) воспри-нимает как угрозу из пустоты. Он не может прочитать вашу записку, но может услышать, шорох бумаги у вас в руках. Он не знает цветов вашей одежды, но отлично различает лёгкую кожаную броню от тяжёлой металлической — по плотности отражения.
И главное: фалмер не считает себя слепым. Он считает слепыми именно вас, потому что вы не видите в темноте и не можете ориентироваться по звуку. Это взаимное непонима-ние — отличная основа для конфликта, где каждая сторона уверена в своём превосходстве и правоте.

[/font]

Сообщение объединено: [time]17 Апреля 2026, 07:48[/time]

Пролог

Здесь, в глубине холод был другим, не тем колючим, пронизывающим морозом, что пробирается под одежду и сковывает кости, — Венто вообще не носил одежды. Только на-бедренная повязка из старого хитина, к которой был пристегнут короткий меч — подарок отца, чтобы сын хоть как-то походил на воина. И поножи. Тоже отцовские, тоже старые, то-же — чтобы походил…
Он привык к холоду за свою жизнь в пещерах, где тепло — редкий гость, а лед — вечный сосед. Здесь, в самом сердце подземных каменных пещер, холод был правильным. Спокойным. Таким, каким и должен быть в месте, куда не добирается ни ветер, ни солнце, ни чужие голоса.
Венто присел на корточки, прислонившись спиной к ледяной стене, и прислушался к тишине.
Тишина, впрочем, была обманчивой. Для тех, кто умеет слышать, тишины не существует вовсе. Венто слышал всё: редкие удары капель где-то далеко в расщелине, шорох мелких камней, осыпающихся с потолка в дальнем гроте, дыхание корусов, лежащих у его ног, и своё собственное. А ещё — едва уловимую вибрацию, что шла из глубины тоннеля, который они рыли последние пару-тройку дней. Камень там еще не успокоился — подрагивал, оседал, словно привыкая к новой пустоте.
Скрежет лежал рядом, свернувшись в огромный клубок у ног Венто, и его тяжелое тело согревало лучше любого огня.
Старый корус дышал медленно, глубоко — ритмичный вдох, пауза, еще вдох. Хитиновые пластины на его боку чуть заметно поднимались и опускались, и Венто чувствовал это движение собственной кожей. Они так долго были вместе, что дыхание Скрежета стало частью его мира, таким же естественным, как стук собственного сердца.
Скрежет был стар. Венто не знал, сколько именно ему лет — корусы не считают годы, да и кто вообще их считает? — но старый хитин хранил память о множестве битв. Шрамы пересекали панцирь, на правой передней лапе не хватало одного когтя, а левый глаз давно затянула мутная пленка.
В клане было много корусов. Злых, нервных, вечно голодных, способных вцепиться в руку хозяина, если тот помедлит с едой. Были и те, кого Венто вырастил сам из крохотной личинки и отдал другим — как Ледяного Клыка, который теперь всюду ходил вслед за Ширром. Но Скрежет... Скрежет был особенным.
Только ему Венто доверял безоговорочно.
— Ты устал, старик, — шепнул Венто, проводя пальцами по краю хитиновой пластины на спине. — Потерпи еще немного. Осталось прокопать еще совсем немного, и ты смо-жешь, наконец, хорошенько отдохнуть.
Скрежет чуть приоткрыл пасть и коротко, почти неслышно щелкнул. Это означало: «Я слышу. Я здесь. Я буду с тобой».
Венто улыбнулся.
Хруст не мог усидеть на месте. Молодой, горячий, нервный — он топтался у входа в тоннель, растаптывая лапами каменную крошку, разбросанную на ледяном полу. Шаг вперед в темноту, принюхиваясь к запахам, чувствуя легкую вибрацию нетронутого камня. Шаг назад — к Венто, чтобы проверить, на месте ли хозяин, не передумал ли.
В его движениях чувствовалась та особенная, нетерпеливая дрожь, какая бывает толь-ко у молодых — когда сил хоть отбавляй, а терпения нет и в помине. Жвалы Хруста то и дело приоткрывались и смыкались вхолостую, будто он уже сейчас пробовал камень на вкус, пережевывал его, чувствовал, как твердая порода поддается, крошится в пыль.
— Да знаю я, знаю, — усмехнулся Венто. — Неймется тебе…
Хруст дернул головой, коротко щелкнул — требовательно, почти обиженно: «Ну, когда уже? Чего мы ждем?»
Венто понимал его как никто другой. Он и сам был таким — вечно хотел доказать, что чего-то стоит. Отцу, клану, остальным. А Хруст просто хотел работать. Хотел грызть, рыть, прокладывать путь. Хотел быть полезным.
— Скоро, — пообещал Венто. — Скрежет отдохнет — и продолжим. А пока... подожди. Это тоже надо уметь.
 Венто чувствовал его нетерпение как свое собственное — Хруст словно пульсировал в такт какому-то своему внутреннему ритму, слишком быстрому для этого тихого места.
— Спокойно, дружок, — негромко сказал Венто. — Даже камню нужно время, чтобы понять, что его больше нет.
Хруст замер, повел головой в сторону хозяина и коротко щелкнул жвалами — то ли соглашаясь, то ли возражая. С ним вечно так: не поймешь, слушает он или просто делает вид.
Шип спал. Маленький комочек хитина свернулся у ног Венто, поджав под себя все шесть лап и спрятав голову под край панциря. Совсем еще детеныш. Венто вырастил его из яйца, выходил, когда тот едва не погиб в первые недели — отказывался есть, чах, и все уже решили, что он не жилец. Но Венто его выходил. Он сидел с ним сутками, засовывал пере-жеванную пищу прямо ему в рот, гладил, говорил с ним — и Шип выжил. Теперь он был самым преданным из троих. И самым беззащитным. Пока.
Венто протянул руку и осторожно провел пальцами по хитину спящего малыша. Тот даже не шелохнулся, только чуть громче заурчал во сне.
— Спи, — прошептал Венто. — Ты хорошо поработал сегодня. Ты молодец.
Шип во сне придвинулся ближе, ища тепло.
Венто смотрел на них — своих единственных друзей, — и в груди разливалось то странное чувство, которое он не умел называть словами. Любовь? Привязанность? Просто привычка? Он не знал. Знал только, что без них он был никем. Без них он был бы просто «сын старейшины», который не оправдал надежд.
Мысли об отце пришли сами, как всегда некстати. Венто попытался отогнать их, но разве отгонишь то, что сидит в тебе с самого рождения?
Старейшина. Гордое слово. Тяжелое. Отец носил его гордо, как броню. Просто кто-то приспосабливается быстрее, другие — медленнее. Отец приспособился. Был воином. Стал старейшиной. А Венто... Венто остался с корусами.
Он не знал, каково это — видеть по-настоящему. Он вообще не понимал, что значит это слово для тех, кто живет наверху. Видеть. Они так часто его повторяли — «зрячие», словно в этом слове заключалось что-то особенное, недоступное, великое. Венто мог лишь догадываться. Наверное, это похоже на то, как он сам ощущал мир — только ярче, четче, иначе. Но это были всего лишь догадки.
Мир Венто не имел красок. Каждый звук, каждый шорох, каждый щелчок возвращался к нему, рисуя в сознании образ — подробный, живой, свой. Он чувствовал камень за сотни шагов, слышал дыхание корусов, улавливал вибрацию шагов в полу. Но что такое свет? Что такое цвет? Что значит смотреть в небо и чувствовать не просто тепло или холод, а что-то еще, что-то большее?
Он не знал. И никогда не узнает.
Те, кто живет наверху, видели по-настоящему. Он не сомневался в этом. И ненавидел их за это. Ненависть въелась так глубоко, стала частью его существа, смешалась с вечных холодом пещер. Зрячие не просто враги — у них было то, что фалмеры потеряли так давно, что никто уже не помнил, когда и как. А может, никогда и не имели.
Венто об этом не задумывался. Он просто знал: наверху — другие. Враги. Чужие. Зрячие. Этого было достаточно.
— «Только и можешь — возиться с жуками», — слова отца звучали в голове так отчетливо, будто тот стоял рядом. Низкий, с хрипотцой, режущий слух, как скрежет хитиново-го топора по камню. — «Посмотри на Кризза. Он сегодня привел в клан семерых пленников. А ты? Ты даже в разведку не ходишь. Ты не воин. Ты — никто. Ты — пастух».
Венто сжал зубы: «Я — никто? Я тот, кто дает клану корусов. Тот, кто ведет их туда, где не пройдут воины. Тот, кто растит их, чтобы у всех были мечи, топоры, доспехи и мясо. Без меня все вы до сих пор сидели бы в мокрых пещерах и жрали грибы».
Он никогда не говорил этого вслух. Ни отцу, никому бы то ни было еще. Слова — опасная штука. Сказанное вслух может вернуться и ужалить. Но думать об этом никто не запрещал.
— Никто, — вслух прошептал Венто, и Скрежет, чуть приподняв голову, словно спросил: «Ты что-то сказал?».
— Ничего, старик. Спи.
Скрежет фыркнул — издал сухой, скрежещущий звук, похожий на смех — и положил свою тяжелую голову ему на колени.
Снова воцарилась тишина. Ненадолго.
Венто услышал приближающиеся шаги задолго до того, как эта неразлучная троица вошла в грот. Шаркающие звуки по каменном полу, ни с чем не перепутать — уверенная поступь Кризза, дерганая походка Ширра, тяжелая, почти медвежья — Врилла. И еще одно присутствие, знакомое до боли.
Ледяной Клык.
Венто узнал его из тысячи. Тот самый корус, которого он не так давно вырастил, которого обучал, который спал у него в ногах, когда был таким же малышом, как Шип. А по-том пришел Ширр и сказал: «Мне нужен зверь. Старейшина разрешил». Венто сжал зубы.
Ледяной Клык преданно шел за Ширром, как собака за своим хозяином. Венто чувствовал его присутствие — большое, горячее, послушное чужой воле. И еще чувствовал то, что Ширр не замечал: тоску. Легкую, почти незаметную, но она была. Корус помнил все.
«Прости», — мысленно сказал Венто. — «Я не мог отказать. Ты же знаешь».
Ледяной Клык не ответил. Он вообще никогда не отвечал мыслям. Но Венто показа-лось, что тот чуть замедлил шаг, приблизившись ко входу в грот.
Кризз шел первым — как всегда, бесшумно для тех, кто не умеет слушать, но для Венто каждый его шаг тяжело давил на уши. Он был высок, широк в плечах, его хитиновая броня сидела на нем как вторая кожа, а за спиной висел меч — слегка изогнутый, с острым до невозможности лезвием.
Кризз остановился у входа, окинул взглядом грот — тем особым своим взглядом, который видит всё, несмотря на вечную тьму — и уставился на Венто.
В прямом смысле уставился. Присутствие Кризза всегда был тяжелым, даже если он просто смотрел на камень. А уж когда он смотрел на Венто...
Венто внутренне сжался, но внешне сохранял спокойствие. Он сидел, продолжая гладить Скрежета по голове, и делал вид, что не замечает вошедших.
Вслед за Криззом в грот протиснулся Ширр. Тощий, дерганый, с посохом, от которого исходило едва уловимое потрескивание — не тепло, не холод, а особенная, кусачая вибрация, от которой воздух вокруг становился наэлектризованным.
Ширр никогда не мог стоять спокойно. Он переминался с ноги на ногу, оглядывался, щелкал пальцами, шептал что-то себе под нос. Его пустые глаза — как у всех — словно смотрели куда-то сквозь стены. Венто знал: на самом деле Ширр видит больше, чем любой воин. Боевые маги всегда видят больше, чем остальные. Такова их природа. Иначе не выжить.
— Скукотища, — выдохнул Ширр, ни к кому не обращаясь. — Стоило же тащиться в такую даль, чтобы посмотреть на жуков, копающих камень. Лучше б я остался в лагере и по-грел свои кости у огня.
Он говорил и бормотал, как всегда. Венто давно привык пропускать его слова мимо ушей.
Последним вошел Врилл. Огромный, неповоротливый, с топором в одной руке и щи-том в другой. Он даже не оглядывался — просто прошел в угол, сел на камень и замер. Врилл вообще редко двигался без приказа. Кризз скажет — пойдет, убьет, вернется. Не скажет — будет сидеть истуканом часами. Венто иногда казалось, что Врилл даже и не фалмер вовсе, а какой-то механизм, сделанный из плоти и хитина.
Ледяной Клык вошел последним. Венто почувствовал, как напрягся Шип у его ног — проснулся, почуяв присутствие чужого крупного коруса. Но Ледяной Клык даже не взглянул в их сторону. Он прошел вслед за Ширром, вытянулся у его ног и лег, положив свою морду на пол.
«Предатель!» – уголки рта Венто слегка дрогнули.
Он не винил его. Нельзя винить коруса за то, что он делает то, что должен — служить своему хозяину — тому, кто его кормит, кто заботится о нем, кто отдает приказы, кто всегда рядом. Ледяной Клык просто жил, как умел.
Внутри Венто что-то дрогнуло — коротко, болезненно, словно холодный острый камень полосонул его по сердцу. Он же вырастил этого коруса. Он вспомнил, как тот когда-то тыкался своей мордой ему в ладонь, требуя еды, как урчал, прижимаясь к нему во сне. А те-перь Ледяной Клык лежал у ног Ширра и даже не смотрел в его сторону. Наверное так было правильно… Да кого он обманывал — это было невыносимо!
Кризз шагнул вперед. Остановился в паре шагов от Венто, и даже на таком расстоянии от него исходила волна холодной злобы, которую Венто ощущал почти физически.
— Старейшина послал нас, — сказал Кризз. Голос у него был низкий, с хрипотцой, режущий слух, как скрежет камня по камню, — смотреть, как твои жуки роют тоннель. И охранять, если наверху будут враги.
— Мне не нужна охрана, — тихо ответил Венто, он знал, что Скрежет и Хруст сначала разорвут на части, а затем сожрут без остатка любого врага.
Кризз злобно хмыкнул:
— Твое дело — копать. Наше — убивать. Не путай.
Ширр хихикнул — тонко, противно.
— Долго еще, пастух? — спросил он, подойдя ближе. Венто почувствовал запах застарелой магии, сухих грибов и чего-то кислого. — Мы здесь не для того, чтобы пялиться на жуков. У нас и других дел полно. Зрячих, например, ловить. А не сидеть здесь в этой дыре.
Венто сжал зубы, но промолчал. Он погладил Скрежета по голове, чувствуя, как старый корус угрожающе заурчал, и сделал вид, что пропустил слова Ширра между ушей.
— Камень твердый, — сказал он ровно. — Много льда. Нужно время.
— Время? — передразнил Ширр. — Ты уже третий день тут торчишь. Сколько можно копать один несчастный тоннель?
— Сколько нужно, — Венто повернул голову в сторону Ширра. — Хочешь быстрее — иди сам грызи лед и камень. Я посмотрю, как у тебя получится.
Кризз усмехнулся.
— Смотри, пастух, чтобы бы твои жуки тебя самого не сгрызли. Они, знаешь ли, не слишком разборчивы в еде, — злобно оскалился Ширр.
— Мои корусы едят только то, что я им даю, — спокойно ответил Венто. — Хочешь, я отдам им тебя?
На мгновение в гроте повисла тишина — тяжелая, звонкая, как перед обвалом. Ширр замер, и Венто всей кожей почувствовал, как вокруг мага начинает закручиваться холод — не тот, пещерный, правильный — другой, смертоносный, готовый сорваться с пальцев ледяным шипом прямо ему в лицо.
 В тот же миг Скрежет поднял голову. Медленно, тяжело, но в этом движении читалось всё: старый корус был готов убивать. Хруст — тот вообще не стал ждать — зашипел, припал к земле, готовый напасть, и даже Шип, маленький, глупый Шип, оскалил свои еще не окрепшие жвалы. Сразу трое на одного. Ширр дернулся, злоба и страх боролись в его тощем теле.
 Кризз усмехнулся. Коротко, хрипло, без капли веселья — и одним этим звуком остановил всё. Ширр замер, не смея ослушаться. А Врилл... Врилл, до этого сидевший рядом каменным изваянием, растянул рот в подобии улыбки — редкое и жуткое зрелище на его обычно бесстрастной, покрытой шрамами физиономии. Врилла было трудно понять: ему действительно смешно или же просто интересно.
Кризз, пробуравив взглядом Ширра и Венто, замер на мгновение и резко сказал:
— Довольно! Ширр — замолчи. Врилл — за мной.
Кризз задержался еще на мгновение. Посмотрел на Венто — тем самым своим тяже-лым взглядом, от которого захотелось сжаться в комок.
— Копай тоннель, — бросил он и вышел из грота, за ним — Ширр и Врилл, Клык по-следовал за своим хозяином.
Венто остался один. Ну, почти один. С корусами.
Скрежет поднял голову и посмотрел на хозяина — умными, древними глазами, в которых не было ничего, кроме спокойной преданности.
— Знаю, старик, — шепнул Венто. — Они ушли. А мы остаемся. У нас еще есть дела. Надо закончить.
Хруст, услышав его голос, подбежал ближе, замер, ожидая команды. Даже Шип проснулся и теперь терся о ногу, требуя внимания.
Венто оглядел их — троих своих, единственных, и в груди снова появилось то самое тепло, для которого он так и не смог подобрать нужное слово.
— Ладно, — сказал он, поднимаясь. — Хватит отдыхать. За работу.
Скрежет тяжело встал, стряхнул с хитина каменную пыль. Хруст нетерпеливо перебирал лапами. Шип прижался к ноге Венто, не желая его отпускать.
— Ты еще маленький, — Венто наклонился и погладил его по голове. — Отдыхай. Успеешь поработать, когда подрастешь.
Шип недовольно заурчал и улегся, послушно свернувшись клубком, на том самом месте, где только что сидел Венто.
— Идем, — сказал Венто Хрусту и Скрежету.
Они вошли в тоннель — трое: пастух, которого презирал собственный отец, и два коруса, которые ему были дороже всех на свете.



Сообщение объединено: [time]17 Апреля 2026, 08:04[/time]

Глава 1

Новый дом

Дорога к маяку оказалась длиннее, чем Суди только могла себе представить.
Впрочем, она вообще ничего себе не представляла. В Хаммерфелле, где она родилась и выросла, зима была лишь словом — временем года, когда с моря дули прохладные ветры, а солнце все так же жгло камни портовых мостовых. Там, дома, холод был всего лишь прохладой, заходившей в гости редко и ненадолго, и Суди казалось, что в Скайриме все устроено так же. Ну, подумаешь — снег. Ну, подумаешь — ветер. Она справится.
Отец рассказывал другое. В его историях север представал землей великанов и ледяных призраков. Это был край, где море замерзает у берегов, а высокие горы покрыты снегом круглый год. Суди всегда с интересом слушала его рассказы о странствиях, сидя на горячих камнях возле таверны в порту, и думала: это просто детские сказки. Все это не может быть правдой.
Теперь она видела правду собственными глазами.
Скайрим встречал их снегом — не тем, пушистым и белым, о котором пишут в книгах, а колючим, жестким, секущим лицо мелкими крупицами льда. Ветер выл в скалах, забирался под одежду, приносил с собой холод, который пробирал до костей. Море у берега было серым, тяжелым, с белыми барашками пены, и Суди впервые в жизни подумала, что море может быть таким чужим.
Вокруг, насколько хватало взгляда, простиралась белая равнина. Снег — глубокий, плотный, кое-где прорезанный острыми черными камнями, торчащими из земли, как сломанные зубы. К северу равнина обрывалась — там, внизу, за скалистым уступом, лежало море. Серые, тяжелые волны глухо рокотали где-то далеко, накатываясь на берег, скрытый от глаз, но Суди слышала его дыхание.
На востоке, у самого края неба, виднелось что-то темное, не похожее на скалы. Суди прищурилась, пытаясь разглядеть, но мать что-то сказала, и она отвлеклась. Потом, уже ве-чером, отец скажет, что это древняя двемерская башня, сложенная из камня, который не берет время. Туда лучше не ходить – там опасно.
К югу горизонт упирался в горы. Заснеженные вершины тянулись одна за другой, уходя в бесконечность, и кое-где по их склонам темнели редкие черточки деревьев — жалкие, тонкие, казалось, что сама земля не позволяла им расти. Над горами нависало небо — низкое, серое, тяжелое. Оно давило, как каменная плита, и Суди вдруг остро, до боли захотелось увидеть солнце. Настоящее, хаммерфелльское, жаркое, от которого плавится воздух над горячим песком.
Но солнца здесь не было. И, казалось, его больше не будет никогда.
Пронизывающий холод не был сказочным. Он был настоящим, липким, пробирающимся под шерстяной плащ, под теплую куртку, под рубаху — к самой коже, где сворачивался мурашками и заставлял зубы выбивать дробь. Суди поплотнее закуталась в старый плащ, стараясь не смотреть на отцовскую спину. Хабд шагал впереди, ведя под уздцы старую лошадь, которая тащила повозку с их скарбом, и даже не думал зябнуть.
— Суди, не отставай, — бросил он через плечо. — Скоро придем.
— Я не отстаю, — ответила она, хотя ног под собой уже почти не чувствовала. Пальцы задубели от холода, ступни словно превратились в две ледышки, а старые сапоги, разношенные еще в Хаммерфелле, легко пропускали холод, будто их и не было вовсе.
Мать шла рядом, сбивая дыхание на ходу. Рамати куталась в плащ так же, как и ее дочь — зябко, по-стариковски, хотя лет ей было еще не так много, — с застывшим на лице выражением, которого Суди не могла понять. Она улыбалась. Легкой, почти счастливой улыбкой, словно ее мать видела что-то, недоступное остальным.
— Смотри, — сказала Рамати, когда они обогнули очередной скалистый уступ. — Старый маяк – вот и он.
Старый маяк стоял на вершине скалы — старый, серый, обветренный, словно сама скала вырастила его из своего камня. Стены из грубо обтесанных каменных кирпичей, узкие бойницы вместо окон, высокая башня, уходящая в низкое небо. На самом верху темнела большая каменная чаша — то самое место, где разжигают огонь. Суди слышала, что маяки зажигают по ночам, чтобы корабли не разбивались о скалы. Интересно, много ли кораблей ходит мимо этого берега?
— Красивый, — выдохнула Рамати. — Правда красивый?
Суди промолчала. Маяк не был красивым. Он был старым, мрачным и чужим. Он смотрел на нее своими узкими бойницами, как слепой великан, и молчал. Внизу, насколько хватало взгляда, тянулся скалистый берег, белый снег, редкие черные камни, свинцовое море. Ни деревьев, ни домов, ни людей. Только ветер, море и этот каменный палец, торчащий в небо.
— Да, мама, — сказала Суди. — Красивый.
Мать улыбнулась, не заметив фальши. Или сделала вид, что не заметила.
— Идем, — позвал Хабд. — Надо разгрузить повозку, пока не стемнело.

Внутри оказалось не лучше, чем снаружи.
Суди ожидала... она сама не знала, чего ожидала. Может быть, тепла? Уюта? В Хаммерфелле маяки, о которых рассказывали моряки, были светлыми, чистыми, смотрители жили припеваючи. Но этот маяк стоял заброшенным много лет, и каждый год оставил свой след.
Первый этаж встречал пустотой. Большая комната с каменным очагом, сложенным грубо, наспех, словно тот, кто его построил, спешил поскорее его закончить и куда-то уйти. По углам темнели кучки мусора — старые тряпки, битая посуда, какие-то разломанные доски. Здесь царил холод, но не тот — свежий, как в утреннем зимнем лесу, — а застоявшийся, въевшийся в каменные стены. Пахло сырым камнем, старой золой и железом. В воздухе еще висело что-то неуловимое — быть может, то было само время, застывшее, вмерзшее в серые каменные стены. Тяжелый воздух, стоял неподвижно, здесь каждый вдох будто бы говорил: здесь уже много лет не ступала нога человека.
Рамати поморщилась, но ничего не сказала.
— Ничего, — Хабд подошел к очагу, постучал кулаком по камню, осмотрел кладку, — Приберемся. Нарубим дров. Разведем огонь.
Он говорил бодро, даже весело, но Суди видела, как он огляделся по сторонам, как нахмурится, заметив дверь, висящую на одной петле, как долго смотрел на темный зев лестницы, ведущей куда-то вниз.
— Там должен быть подвал, — сказал он, перехватив ее взгляд. — Надо будет его осмотреть.
— Сегодня? — спросила Рамати с надеждой в голосе.
— Завтра.

Мани появился только к вечеру.
Суди не заметила, когда он ушел. Днем все были заняты — разгружали повозку, таскали мешки и ящики внутрь, выметали мусор, пытались разжечь огонь в капризном очаге. Мани помогал молча, без обычных своих шуточек, и Суди решила, что он просто устал. А потом, когда уже начало темнеть и очаг наконец-то разгорелся, оказалось, что Мани нет.
Он вернулся, когда Суди уже начала волноваться. Вошел, хлопнув дверью, стряхнул снег с плеч и бросил на пол большую охапку хвороста.
— Нашел дрова, — сказал он коротко. — Под скалой, возле самой воды. Много.
Хабд посмотрел на сына, но ничего не сказал. Рамати всплеснула руками:
— Промок весь! Иди к огню, согрейся.
Мани прошел к очагу, сел на корточки, протянул руки к пламени. Суди посмотрела на брата и почувствовала: он не просто ходил за дровами. Он ходил посмотреть на море. На берег. Поразмышлять о том, как далеко они теперь от всего, что было раньше.
Она его понимала.
Ужинали молча.
Рамати разогрела похлебку, Хабд нарезал хлеба, Суди разлила по мискам воду из бочонка. Вода отдавала железом, но пить было можно. Они сидели возле очага, слушали, как трещат дрова, как завывает ветер за стенами, как что-то скребется по углам — мыши, наверное, или просто старая кладка оседает.
— Ну вот, — сказал Хабд, отставив в сторону пустую миску, — Вот мы и дома.
Суди подняла глаза на родителей. Отец смотрел на мать — и в этом взгляде было столько, что у Суди на мгновение перехватило дыхание. Не просто тепло. Не просто усталость. А что-то другое, глубокое, давнее, что она редко замечала за суетой будней. Счастье. Настоящее, тихое, какое бывает только у людей, которые дождались.
Он дождался. Опытный моряк, он всю свою жизнь ходил по морям, всю жизнь от порта к порту, всю жизнь копил монетку к монетке — и вот оно. Старый маяк на скале. Место, которое можно было назвать домом.
А мать смотрела на отца и улыбалась. Не маяку, не скалам, не этому промерзшему каменному мешку — ему. Потому что он был счастлив. Ей достаточно было и этого.
Суди вдруг увидела их обоих — старых, уставших, продрогших после долгой дороги, но таких... живых. Таких настоящих. И поняла: ради этого они тащились по старой дороге, мощенной серыми промерзшими камнями из холодного и промозглого Виндхельма, тряслись в тесной повозке, ночевали под открытым небом, тратили последние монеты. Все ради этого момента. Ради того, чтобы вот так сидеть возле горящего очага и смотреть друг на друга.
Ради своего дома.
— Дома, — тихо произнесла Рамати, повторяя слова мужа. И улыбнулась.
Суди улыбнулась тоже. И постаралась не думать о том, как ей здесь было неуютно.
Спать устроились на первом этаже, где к большой комнате с очагом примыкали две тесные каморки. В каждой стояли старые деревянные кровати — грубо сколоченные, скрипучие, но после долгой дороги они показались невиданной роскошью. Одну комнату заняли родители. Другую — Мани и Суди.
Мани заснул почти сразу. Едва голова коснулась тощего тюфяка, как дыхание его стало ровным, и через минуту в каморке раздалось легкое посапывание. Суди даже позавидовала — брат всегда умел отключаться быстро, словно в нем был какой-то внутренний рубильник. Такой и посреди шторма уснет.
Она лежала на своей такой же скрипучей кровати, и слушала.
В очаге за стеной, в большой комнате, еще потрескивали угли — отец подбросил дров, и теперь огонь доживал свое, тихо, уютно, по-домашнему. Из комнаты родителей до-носилось мерное дыхание матери — утомленная дорогой, Рамати уснула, едва коснулась головой подушки. Хабд, кажется, тоже спал — во всяком случае, голосов оттуда не доноси-лось.
Суди лежала, глядя в потолок, и пыталась привыкнуть к этой тишине. В Хаммерфелле по ночам всегда было шумно — ветер с моря, крики чаек, пьяные песни в портовой таверне, скрип корабельных снастей. Даже в самой бедной каморке ты никогда не оставался наедине с тишиной. А здесь...
Тишина звенела в ушах. Густая, тяжелая, как вода в глубоком колодце. Она давила на уши, заставляла прислушиваться — как рождаются звуки, которых не должно быть. Наверное, это мыши, привлеченные теплом очага, скребутся за стеной. Или ветер гудит снаружи. Половица скрипнула где-то внизу, там, где никого нет.
Суди натянула свой плащ, служивший ей одеялом, по самые глаза.
Снаружи завывал ветер, пытаясь пробиться сквозь плотно запертую входную дверь. Где-то там, внизу, со стороны лестницы, ведущей в подвал, послышался едва уловимый звук — будто что-то очень твердое скреблось по камню. Или не скреблось.
Суди поежилась и подумала о том, что было бы неплохо, чтобы отец установил там дверь, как можно скорее.
Пахло здесь странно. Солью, снегом, камнем. И чем-то еще, неуловимым, что она не могла назвать. Страхом? Нет, страхом не пахло. Просто... тревогой. Словно сам маяк знал что-то, чего не знали они.
Суди закрыла глаза и попыталась вспомнить Хаммерфелл. Жаркое солнце, горячий песок, шум порта, крики торговцев, запах рыбы, приправ и пота. Дом, в котором они жили до того, как отец решил, что им нужен этот маяк. Там тоже было тесно, тоже не всегда хватало еды, но там было светло. Там было солнце.
Здесь солнца не было.
«Ничего, — сказала она самой себе. — Привыкну. Мама с папой счастливы — я привыкну».
Но привыкнуть не получалось. Что-то мешало. Что-то, чего она не понимала, но чув-ствовала каждой клеткой своей кожи.
В подвале снова скрипнуло. Или показалось.
Суди открыла глаза и посмотрела во тьму, туда где была каменная лестница, ведущая вниз.


Сообщение объединено: [time]17 Апреля 2026, 08:09[/time]

Глава 2

Ночные страхи

Время на маяке будто замерло. Каждый новый день был похож на предыдущий, слов-но какой-то злой гений вырезал их по одному шаблону. Он плавно перетекал в следующий, почти не отличаясь от предыдущего, сливаясь в один, казалось, бесконечный серый ком — липкий, безликий, тяжелый.
Утро — разжечь остывший за ночь очаг, принести воды из ручья, нарубить дров, по-кормить лошадь, нехитрая стряпня. День — уборка, штопка, шитье, дрова для маяка, снова стряпня. Вечером — ужин, обмен редкими ничего не значащими фразами, усталые лица, огонь в очаге, снег и холод за каменными стенами. А потом наступала ночь — вой ветра снаружи и скрежет в подвале, от которого холодные мурашки бежали по спине.
На третий день отец, наконец-то, перед лестницей в подвал поставил тяжелую дверь на крепких железных петлях и повесил замок. Но ночные звуки не исчезли — они стали другими. Каждую ночь Суди прислушивалась и понимала: там, внизу, что-то происходит. Скрежет стал глухим, тяжелым, словно камень терся о камень, словно что-то большое неумолимо поднималось из глубины, пробивая себе дорогу наверх.
Суди уже не знала, где кончаются настоящие звуки и начинаются те, которые рождаются у нее в голове. Скрежет по ночам звучал глухо, ровно, монотонно, иногда прерываясь на пару часов, чтобы она могла наконец-то заснуть. Ей снилось, что маяк – живой, что это не старая башня с большой огненной чашей на крыше, а древнее каменное существо. Оно дышало, и с каждым вздохом стены сдвигались, выбрасывая в стороны лишние камни. Сначала исчез большой зал, потом очаг — он просто закрылся, как звериная пасть, следом родительская спальня — Суди даже подумать не смела, что стало с родителями. Вместо зала был под-вал — он, поднявшись, просто занял его место. Каменной лестницы, кажется, уже не существовало… Когда маяк сжался до ее с братом маленькой комнаты и стены начали медленно сходится, методично роняя кирпичи — они просто растворялись прямо в воздухе, — Суди закричала и открыла глаза.
Она села на кровати, вцепившись пальцами в край тощего тюфяка, и замерла. Сердце бешено колотилось, застряв где-то в горле, мешая дышать. В комнате было темно — только из-под запертой двери, внутри очага в большой зале, догорали угли, бросая на пол тонкую оранжевую полоску.
Мани недовольно заворчал и перевернулся на другой бок.
Снова донесся звук из подвала, скрежет, от которого кровь стыла в жилах. Какой-то неправильный — его просто не должно было быть. Он разрывал тишину будто что-то огромное, твердое и очень тяжелое, медленно надвигаясь из глубины, скреблось сквозь камень, отдаваясь мелкой дрожью в стенах, так близко, что Суди казалось — скребут прямо под ее кроватью.
К скрежету примешивался другой звук — сухой, шелестящий, словно тысячи мелких камешков сыпались куда-то вниз, а потом их сгребали — все сразу — и отбрасывали в сторону, расчищая место. И снова скрежет, затем осыпь и шорох сгребаемого щебня.
И стены методично подрагивали, когда раздавался скрежет. Суди ощущала эту дрожь спиной, когда села на кровати, прислонившись спиной к стене. Легкая вибрация ритмично волнами поднималась по стене снизу, проникала в позвоночник, проходила через стиснутые зубы и затихала где-то на затылке.
Там, внизу, в подвале, прямо под полом кто-то неумолимо, методично рыл землю и не собирался останавливаться.
Суди зажала рот ладонью, чтобы не вскрикнуть. Рядом, на соседней кровати, мирно посапывал Мани — он ничего не слышал, или же делал вид, что не слышал.
Скрежет стих внезапно и наступила тишина — густая, тяжелая, звенящая, давящая на уши.
Суди сидела, боясь пошевелиться, и прислушивалась. Но звуков из подвала больше не было.
«Показалось, — подумала она. — Мне просто показалось. Старый маяк. Снаружи ветер. Это всего лишь злокрысы».
Она решила, что никому ничего не расскажет — все подумают, что она всего лишь маленькая глупая девчонка, которая боится темноты.
Она легла, натянула одеяло до подбородка и не заметила, как уснула.

Утром Суди сидела за столом, уставившись в свою миску со вчерашней кашей, и даже не пыталась делать вид, что ест. Водила ложкой по тарелке круги, размазывая комки, не решаясь отправить ее в рот. Еда просто не лезла в горло, которое сживалось при одной мысли о еде.
Рамати бросила на нее тревожный взгляд — темные круги под глазами дочери невозможно было не заметить, как и мелкую дрожь в ее руках, когда Суди потянулась к своей кружке с водой.
— Суди? — Рамати обеспокоенно наклонилась к ней поближе. — Ты какая-то бледная сегодня, не заболела, дочка?
— Я в порядке, мам, — Суди заставила себя улыбнуться. — Просто не выспалась.
Хабд отложил ложку, внимательно посмотрел на дочь, но ничего не сказал.
Мани хмыкнул в свою миску:
— Ей опять мерещатся злокрысы? Снова боишься темноты, сестренка? Ты уже не маленькая.
— Замолчи, — тихо прошипела Суди, но Мани уже вернулся к своей тарелке и увлеченно уплетал свою кашу.
Когда Мани вышел во двор, чтобы наколоть дров для очага, а Хабд отправился наверх чистить от золы огромную каменную чашу и готовить новый костер, который будет гореть все следующую ночь, Суди подошла к матери. Не сразу, постояла немного в дверях, теребя пальцами свою одежду, собираясь с духом. Она поняла, что если не скажет сейчас, то не скажет уже никогда. В горле пересохло. Сердце в груди было готово вырваться наружу.
— Мама, — слова кололись, застревая в горле.
Суди вдохнула поглубже. Молчать больше было нельзя — если она не скажет сейчас, то просто сойдет с ума.
— Что, дочка?
— Ты... ты слышишь по ночам? Ну... звуки?
Рамати замерла на мгновение. Страх дочери был слишком осязаемым, слишком густым, он заполнил всю комнату и перекинулся на мать, проведя холодным пальцем по спине.
— Какие звуки?
— Из подвала. Скрежет. Кто-то скребется. Каждую ночь. Все громче.
На мгновение повисла тяжелая тишина. Рамати взяла дочь за руку и невольно вздрогнула: ладонь Суди была холодной и влажной.
— Это злокрысы, — негромко сказала Рамати, — наверное, почуяли запах еды. — Суди поняла, что мать тоже слышала. — Они всегда скребутся по ночам. Я скажу отцу. Он разберется с ними, — Рамати обняла дочь, прижав ее к себе. — Мы поставим ловушки, насыпем для них отраву.
Суди посмотрела на мать. Рамати тоже знает про ночные звуки, про скрежет из подвала и тоже боится, тоже молчит, чтобы не тревожить отца и брата, чтобы ненароком не раз-рушить этот хрупкий мир, который они с таким трудом смогли назвать домом.
Комок в горле сразу исчез, будто его и не было.  Ей не мерещится, она не сходит с ума. Мать тоже не спит по ночам и тоже слышала.
Но облегчение длилось недолго: следом пришла другая мысль, не менее холодная и липкая. Если в подвале заведутся злокрысы, значит – припасам конец. Злокрысы не просто вредители, которые могут напасть и разносят заразу. Они уничтожат все припасы, оставят их без еды в этом каменном мешке посреди холодной заснеженной пустоши.
И придет голод.

В тот же день Хабд спустился в подвал, сжимая в правой руке стальной боевой топор, который до сих пор лежал в вещах отца, бережно завернутый в мешковину. Остро отточенное лезвие отсвечивало холодным хищным блеском при свете факела, очерчивая старый узор — тройную концентрическую спираль, традиционную нордскую вязь. Торговец в Виндхельме просто отдал его отцу, когда он расплатился с ним за лошадь, телегу и припасы.
Суди осталась стоять наверху, нервно вцепившись пальцами в дверной косяк. Он смотрела, как отец ушел вниз проверять подвал с таким видом, словно шел в битву. Свет факела, подрагивая, удалялся с каждым его шагом.
Тревога в груди нарастала, давила, душила, но Суди гнала ее прочь. Он справится. Он всегда справлялся — с морями, ветрами, кораблями, пиратами, чужими портами, этой дурацкой телегой, этим вечно холодным маяком. Что ему какие-то злокрысы? Или Тотктоскребетпоночам? Он всех победит!
Хабд вернулся через полчаса, которые Суди показались почти вечностью. Лицо у него было хмурое, почти злое — не на кого-то, на ситуацию в целом. Свой стальной топор он заткнул себе за пояс под правую руку.
— В подвале чисто. Никаких следов, — Хабд вставил горящий факел в держатель на стене, но в его голосе не было облегчения. — Но это ничего не значит. Захотят пролезть — пролезут, и тогда нашим припасам конец.
Хабд провел ладонью себе по лбу, и Суди вдруг увидела, как он постарел. Этот вечно холодный каменный маяк, который должен был стать его спокойной гаванью, выматывал из него последние силы быстрее любого шторма.
— Надо съездить в Данстар, — продолжал говорить Хабд, не обращаясь ни к кому конкретно и ко всем сразу, — купить капканы, отраву, приманки. Нам здесь только вредителей не хватало…
Суди хотела сказать, что злокрысы не скребут так, не долбят камень, не заставляют стены дрожать по ночам, но промолчала. Потому что если это были не злокрысы, то тогда — кто?

За ужином Мани сидел с таким видом, будто ничего не случилось. Обычный ужин, обычный вечер, обычная каша и травяной чай. Обычная семья.
Суди снова елозила ложкой по тарелке и с трудом заставляла себя глотать ненавистную кашу.
— Аппетит пропал, сестренка? — Мани ехидно улыбнулся, отправляя в рот очередную ложку. — Боишься, что злокрысы из подвала придут и схватят тебя ночью?
— Мани! — Рамати одернула его, призывая к порядку.
— Что? Я ничего. Просто нечего бояться. В подвале никого нет. Отец проверил.
— Ты тоже слышал, — тихо сказала Суди, посмотрев на брата.
Мани замер, всего на мгновение, даже перестал жевать свою кашу, но Суди увидела его заминку, мелькнувший во взгляде страх, который он так старательно пытался спрятать за мерзкой ухмылкой. Он тоже слышал. Он знал. И боялся признаться. Потому что врать было проще.
— Что слышал?
— Ночью. Скрежет по камням из подвала.
— Глупости. Ничего я не слышал, — голос Мани чуть дрогнул, — Тебе показалось. Ты просто маленькая трусиха, боишься темноты, вот и придумываешь всякое.
Суди сжала ложку так, что побелели костяшки на пальцах. Она была готова швырнуть свою кашу ему в лицо.
— Я не маленькая. И не трусиха!
— Да? А кто же? — ехидно хмыкнул Мани, скорчив издевательскую гримасу. — Сидишь, трясешься, не ешь, не спишь. Ты еще про фалмеров расскажи, как они лезут к тебе по ночам и хватают маленьких трусливых девочек…
— Мани, хватит! — вмешалась Рамати.
Хабд, покончив со своей порцией, стукнул пустой миской по столу, злобно взглянув на него.
— Ладно-ладно, молчу, — Мани даже поднял руки, изобразив покорность.
Суди молча сидела и смотрела на него, и в груди у нее разрасталось что-то тяжелое и холодное. Он слышал, но никогда не признается. Потому что это означает признать страх. Мани просто не мог себе этого позволить. Он был старше ее и должен быть смелым.
Суди молча отставила свою тарелку с недоеденной кашей и ушла в комнату, ее с братом комнату.



Сообщение объединено: [time]17 Апреля 2026, 08:12[/time]

Глава 3

Невысказанные надежды

Этой ночью из подвала не донеслось ни единого звука. Злокрысы — если это были именно они — поняли, что каменная стена из тесаного кирпича им не по зубам, и ушли, а, может, им просто надоело и они отправились искать себе другое место.
Суди провалилась в глубокий, как бездна, черный сон без сновидений — последние недели вымотали из нее все силы, и она проспала бы, наверное, до самого полудня, если бы не крики. Сначала тихие, потом громче.
Потом отец рявкнул так, что она почти подпрыгнула в кровати:
— Ты с ума сошел!
Хабд стоял, вцепившись в стол так, что его пальцы побелели, а столешница жалобно поскрипывала. Напротив него застыл Мани. На полу у его ног валялся старый холщовый рюкзак — уже собранный.
Суди посмотрела на него, затем на брата, на отца и почувствовала, как внутри все обрывается — случилось то, что должно было случиться рано или поздно.
— Я уезжаю, — сказал Мани, он пытался говорить ровно, но его голос слегка подрагивал, — Через три дня…
Хабд медленно поднял голову и посмотрел сыну в глаза. Суди показалось, что он не расслышал, но нет — он просто не верил.
— Куда ты пойдешь? — тихо спросил он. Слишком тихо. Суди замерла, почувствовав, что он готов взорваться в любую секунду.
— В Виндхельм. Найду корабль, наймусь в команду. Стану, наконец, моряком. Как ты, отец.
— Как я? – голос Хабда звучал, как натянутая струна. — Ты хоть знаешь, через что мне пришлось пройти, когда я был в твоем возрасте? — Хабд вдруг осекся, замолчав на мгновение, словно боялся выболтать какую-то страшную тайну, которую хранил всю свою жизнь. — Я три года руками чистил вонючую рыбу, сидя на палубе, спал с крысами и жрал баланду, от которой тошнило даже портовых собак, чтобы заработать горсть несчастных монет. Я горбатился двадцать лет, чтобы купить, наконец, этот старый маяк! Я рисковал своей жизнью каждый день!.. Все ради семьи. Ради вас.
— Я не просил тебя покупать этот старый никому не нужный маяк, который стоит посреди снежной пустыни в этом богами забытом месте, — Мани был готов сорваться на крик. — Здесь даже летом снег не тает! Здесь вообще бывает лето? Ты спросил меня, хочу ли я жить здесь? Ты маму спросил? А Суди?
— Мы — семья. Мы должны быть вместе… Всегда… — Хабд не договорил, он за-молчал, наклонив голову, опустив взгляд на стол перед собой.
— Мы должны заживо похоронить себя здесь, в этом каменном мешке? — голос Мани дрожал, он буравил взглядом отца, он говорил то, о чем Суди даже не смела помышлять. — Слушать, как воет ветер, терпеть вечный холод, ждать, пока злокрысы сожрут наши припасы и обрекут нас на голодную смерть? Ты этого хочешь для своей семьи?
Хабд молчал. Гнев в его глазах погас, сменившись усталостью.
— Море — это не романтика, мой мальчик, — медленно произнес Хабд, — Море — это работа. Тяжелая, грязная, опасная. Ты выходишь в море, и море входит в тебя, становится частью тебя, море не отпустит тебя… — Хабд сделал паузу. — Завтра я отправляюсь в Данстар. Меня не будет пару дней. Я прошу тебя только об одном, — Хабд посмотрел Мани в глаза, — не бросай мать и сестру одних. Дождись моего возвращения. Мы еще поговорим, когда я вернусь. Обещай мне.
— Хорошо, отец, — Мани взял свой рюкзак и швырнул его себе под кровать.


Сообщение объединено: [time]17 Апреля 2026, 08:13[/time]

Глава 4

Забери меня с собой!

Суди проснулась среди ночи со странным, липким чувством тревоги, от которой пересохло во рту и колотилось сердце в груди. Было тихо, слишком тихо, только звон в ушах и легкий скрип пера по бумаге.
Тонкая полоска света пробивалась сквозь узкую щель под дверью. Суди осторожно встала, на цыпочках подкралась к двери, чуть приоткрыла, стараясь не издать ни единого звука.
Мани сидел за столом в зале, согнувшись над листом бумаги. Оплывшая свеча освещала его сосредоточенное лицо, такое серьезное, такое взрослое. Его рука, сжимавшая перо, двигалась медленно, иногда замирая — брат обдумывал слова, глядя куда-то в темноту, словно пытался разглядеть в ней что-то, чего она не могла видеть.
Суди посмотрела на него и почувствовала, как все внутри сжимается в тугой, болезненный узел.
Мани писал прощальное письмо. Кому? Ей? Отцу? Матери?
Суди, готовая расплакаться, закусила губу, пытаясь отогнать навязчивую и липкую, как патока, мысль: Забери меня с собой!
Боги — свидетели, как она хотела этого — выбежать, обнять его, умолять взять ее с собой. В Хаммерфелл, в Виндхельм, Солитьюд, Сиродил, в море, в порты, пропахшие рыбой и пряностями, шумные таверны — куда угодно, где никто не скребется по камням каждую ночь. Лишь бы подальше от этого проклятого вечно холодного маяка, от липкого страха, от противного ночного скрежета.
Кстати — уже вторую ночь подряд в подвале царит тишина.
Но Суди осталась стоять. Она не смогла. Оставить мать и отца одних. Если и она уедет, если они с братом уедут оба — это убьет их. Раздавит. Они не выживут одни в этом каменном мешке без них, без надежды, без будущего.
Мани замер, отложив перо, перечитал написанное, вздохнул и снова взялся за перо.
Суди вцепилась пальцами в дверной косяк и смотрела на брата. Слезы сами потекли по ее щекам. Она отступила от двери, вернулась в свою кровать, легла, отвернувшись к холодной стене.



Сообщение объединено: [time]17 Апреля 2026, 08:15[/time]

Глава 5

Предчувствие

Серое утро подкрадывалось нехотя. Размазанный серый свет нерешительно сочился сквозь щели в узких ставнях, будто еще не решил — стоит ли прогонять липкую ночь. Суди лежала неподвижно, закрыв глаза, и слушала, как поскуливает снаружи ветер.
За дверью звякнула крышка котла, и ноздри уловили знакомый запах разгорающихся углей в очаге. Мать уже готовила завтрак. На соседней кровати, отвернувшись к стене, мир-но посапывал Мани.
В большой комнате пахло разогретой похлебкой и дымом из очага. Хабд сидел за сто-лом, перед ним стояла полупустая миска, но он почти не ел — задумчиво крутил в пальцах обкусанный кусок хлеба и смотрел куда-то сквозь стену.
Рамати стояла возле очага, медленно помешивая половником содержимое котла. Лицо у нее было спокойное, только возле губ залегла складочка, которую Суди замечала всегда, когда та волновалась.
— Вернусь, самое большее, через пару дней, — тихо произнес Хабд, продолжая начатый с Рамати разговор, — До Данстара полдня пути, куплю капканы и все что нужно — и сразу назад, — он посмотрел на жену. —  Ждать больше нельзя. Если злокрысы заберутся в подвал… — он не договорил.
— Тебе не следует ехать одному… — сказала Рамати, отложив половник, и заметила Суди, стоявшую в дверях, — Завтрак готов, дочка, иди к столу.
Суди села, взяла ложку, но еда казалась пресной и безвкусной. Внутри разрасталось что-то холодное, тяжелое и липкое — предчувствие — чего именно, она не знала, но легче от этого ей не стало.
— В одиночку я справлюсь быстрее, — ответил Хабд.
Покончив с завтраком, он встал из-за стола, задержался на мгновение, посмотрев на жену, потом перевел взгляд на Суди — хотел что-то сказать, но промолчал — и вышел во двор.
Суди отложила ложку и выскользнула следом.
Снаружи было серо и тихо. Над маяком нависали низкие свинцовые тучи, будто набитые снегом под завязку. С моря дул слабый, но настойчивый ветер, холодил щеки Суди, забирался под воротник.
Хабд запрягал лошадь в телегу. Старый мерин стоял смирно, только изредка дергал ушами да всхрапывал, покосившись на Суди. Движения отца были быстры, точны и уверенны — сказывались годы, проведенные в море, где каждая секунда на счету.
Суди смотрела, как отец затянул упряжь, проверил колеса, забросил в телегу мешок с едой. Стальной топор с тройной нордской спиралью висел у него за поясом, тускло поблескивая отточенным лезвием в сером утреннем свете.
Закончив с упряжью, Хабд подошел к крыльцу, посмотрел в сторону моря.
— К полудню пойдет снег, — сказал он.
— Береги себя, — тихо сказала Рамати, стоявшая в дверях.
— Присмотри за детьми, — Хабд обнял ее, поцеловал в лоб.
Он повернулся к Суди, положил ладонь ей на плечо:
— Все будет хорошо.
Суди кивнула, но к горлу подкатился ком, не давая вымолвить ни слова.
Хабд забрался в телегу, взял вожжи. Лошадь тронулась, телега, заскрипев по снегу, увозила его прочь от маяка.
Суди смотрела ему вслед, пока телега не скрылась из виду. Чувство тревоги медленно разрасталось внутри, заполняя каждую клеточку. Она еще долго смотрела туда, где едва за-метная тропа, запорошенная снегом, исчезала за холмом.
«С ним все будет хорошо, — подумала она. — Он сильный. Он справится. Он всегда справляется».
С отъездом Хабда маяк вдруг показался больше, пустым, тихим, тяжелым, давящим.
Вернувшись в большой зал, Суди застала Мани за столом. Он доедал свой завтрак, делая вид, что ничего особенного не произошло, что это обычное утро — отец просто уехал по делам и скоро вернутся.
Мани кивнул, посмотрев на сестру, отправил в рот последнюю ложку каши и отодвинул опустевшую миску.
— Значит, остались только мы, — сказал он.
— Остались, — словно эхо, ответила Суди.
Она смотрела на брата и думала о словах отца, сказанных матери: Присмотри за детьми. А кто присмотрит за родителями? Кто защитит, если что-то пойдет не так?
— Не бойся, сестренка, — Мани словно прочитал ее мысли. — Я здесь, с вами, — у него было приподнятое настроение, — никто нас не тронет.
Суди улыбнулась — она хотела в это поверить.



Сообщение объединено: [time]17 Апреля 2026, 08:19[/time]

Глава 6

То, что нельзя называть

Время в ледяном гроте тянулось медленнее, чем стекала ядовитая слюна по жвалам дохлого коруса — бесконечно, тягуче — вроде бы движется, тает капля за каплей, и все равно было невозможно понять, прошла целая вечность или всего лишь одно мгновение.
Кризз сидел у костра, прислонившись спиной к холодному камню, и слушал. Из глубины тоннеля доносился размеренный, ни на миг не прекращавшийся скрежет — корусы Венто грызли камень. Скребуще-чавкающий звук вгрызался в тишину, сменяясь шорохом осыпающейся крошки, а следом — шарканье, тяжелое, волокущее, — и из тоннеля появлялся молодой корус. Венто называл его Хрустом. Жук выползал наружу, толкая перед собой груду щебня, тяжело вздыхал, словно переводя дух, и снова исчезал. И так без конца. Кризз не считал, сколько раз выползал этот корус — ему казалось, что этот звук окончательно въелся ему в мозг и уже никогда оттуда не выветрится.
Медленно. Слишком медленно. Кризз скрипнул зубами. Эти твари возились с камня-ми с таким видом, будто у них впереди была целая вечность.
Кризз злобно сплюнул в огонь, его чуткий слух уловил едва заметное шипение на горячих углях. Он ненавидел сидеть и ждать вот так — сложа руки, пока этот никчемный пастух возится со своими жуками, делая вид, будто занят важным делом.
Кризз стиснул зубы — этот Венто… эта корусова подстилка, этот жваложор, жалкий пастух, который даже меч в руках держать не умеет, был единственным в клане, кто мог управлять не одним жуком, как боевые маги, а целым стадом. Корусы слушались только его. И заставить их копать мог только он. Приходилось терпеть.
Кризз даже в мыслях не мог подобрать подходящее слово, чтобы по-настоящему унизить Венто. Слизняк? Нет, слизни полезны — их можно есть. Нянька? Слишком мягко. Просто пустое место. Папенькин сынок. Кризз поморщился.
— Долго еще? — подал голос Ширр.
Кризз покосился на него. Маг сидел у костра, как паук — скрючившись, вытянув к огню свои тощие, неестественно длинные пальцы, будто хотел зачерпнуть пламя голыми руками. От него разило магией. Не так, как пахнет дым или жареное мясо, от него несло мерзким холодным запахом, от которого у Кризза всегда начинало зудеть в глубине черепа, будто кто-то водил ледяной иглой изнутри где-то в районе затылка.
— Спроси у пастуха, когда появится, — бросил Кризз, сплюнув в костер.
Ширр просто хмыкнул в ответ. Он понимал, что соваться сейчас к Венто не только бесполезно, но и смертельно опасно — с ним был самый старый, самый крупный, самый сильный корус в стаде — Скрежет. Эта тварь без промедления убьет любого, кто только приблизится к Венто с недобрыми намерениями. Быстро и без предупреждения.
— Идет, — вдруг сказал Врилл, сидевший возле обледенелой стены, как истукан.
Кризз прислушался. Из тоннеля доносились легкие, быстрые шаги, а следом — тяжелая поступь корусов. Каменная крошка шуршала под их лапами. Где-то далеко размеренно капала вода. Пастух возвращался. И вместе с ним возвращалась тошнотворная, унизительная необходимость терпеть его присутствие.
Венто вышел из тоннеля — серый, как камень. Пыль покрывала его лицо и тело, хрустела на зубах. За ним, семеня короткими лапками, выбежал маленький Шип — и сразу к хозяину, тереться о его ноги, требуя внимания. Следом, тяжело ступая, появились Хруст и Скрежет. Старый корус замер на мгновение, медленно обвел взглядом сидящих у костра — Кризза, Ширра и Врилла, — будто хотел сказать: «И эти тоже здесь». Потом фыркнул, от-вернулся и, тяжело вздохнув, повалился на бок, уронив голову на холодный каменный пол.
Венто подошел к костру, опустился на корточки. Корус-детеныш сразу прыгнул ему на руки.
Кризз почувствовал, как его злоба вскипает у него внутри с новой силой.
— Долго еще? — спросил он, не скрывая раздражения.
Венто повернул голову в его сторону, вытер ладонью грязь с лица.
— Корусы устали, — тихо ответил он.
— Жукам нужен отдых, — ехидно передразнил его Ширр, поднимаясь на ноги. — Ты слышал, Кризз? Жуки хотят спать. Может, спеть им колыбельную?
Врилл глухо хмыкнул — для него это было верхом веселья.
Венто молчал. Его руки, гладившие свернувшегося на коленях маленького коруса, двигались ровно и мягко — ни один мускул не дрогнул на его лице. Но пальцы слегка подрагивали, едва заметно, выдавая кипевшую внутри злость. Внутри него все кипело. Злоба поднималась откуда-то из живота — горячая, едкая — только легкая дрожь в кончиках пальцев выдавала, что под маской спокойствия прячется настоящий зверь, но Венто давно научился его усмирять.
Кризз поднялся, подошел на шаг ближе, нависнув над Венто. Тот даже головы не поднял. Но Скрежет... Скрежет поднял голову — медленно, тяжело, будто каждая мышца в его мощном теле налилась сталью — и посмотрел на Кризза. Он просто смотрел. Старый корус не рычал, не скалился — он просто ждал. Ждал одного неверного движения.
— Старейшина приказал нам охранять тебя, но если… — медленно, с расстановкой, тщательно проговаривая каждое слово, сказал Кризз, покосившись на Скрежета.
Венто медленно повернул голову, глядя куда-то в сторону, и сказал:
— Тоннель почти готов. Камень пройден, впереди только лед. Хочешь быстрее — иди и руби лед сам. А я посмотрю, как у тебя получится.
Кризз наклонился к самому лицу Венто и злобно прошипел, брызгая слюной:
— Ты хоть понимаешь, щенок, что ты сейчас сказал? Что я могу сделать с тобой прямо сейчас? Никто ничего не скажет. Даже старейшина…
Хруст и Скрежет встали одновременно. Первый — резко, дергано, готовый броситься сию секунду. Второй — медленно, тяжело — он не спешил, он знал: не нужно спешить, что-бы убивать. Они зашипели дуэтом — высокий, немного нервный звук Хруста и низкий, вибрирующий рык Скрежета, от которого у Кризза похолодело внутри.
— И что же ты скажешь Старейшине? — тихо сказал Венто. — Кто поведет корусов дальше? Может быть Ширр? Ледяной Клык не станет копать сквозь лед и камень, — в его голосе не было страха — только усталость. — Ты ведь уже придумал, как объяснишь моему отцу, почему верхний тоннель так и не будет прорыт никогда. Не так ли?
Кризз промолчал, сжав зубы до боли. Напряженный, как заряженная пружина, Скрежет сверлил его немигающим взглядом. Кризз чувствовал этот взгляд на своей шее — старый корус с легкостью мог откусить ему голову.
Ширр тихо засмеялся.
— Заткнись, — не глядя в его сторону, огрызнулся на него Кризз.
Пастух был прав. Кризз смотрел на Венто, на его сутулую спину, на руки, гладящие маленького коруса, и возненавидел его сейчас так сильно, как не ненавидел никого в своей жизни. За то, что этот слизняк держит их жизни в своих дрожащих пальцах. Без него корусы не пойдут в тоннель. Без него они не будут копать. Без него они просто набросятся и разорвут в клочья их всех — Кризза, тупого Врилла, Ширра с его Ледяным Клыком. Даже не подавятся. Правда, после этого не придется объясняться перед Старейшиной.
Хмыкнув, Кризз только злобно плюнул в огонь, прислушиваясь, как слюна зашипела на углях. Ненависть буквально распирала ему грудь, но теперь в ней плавало что-то еще — мерзкое, склизкое, холодное. Он отказывался давать этому имя, отказывался даже думать о нем, но чувство не уходило. Оно сидело глубоко внутри, под ребрами, и тихо пульсировало в такт ударам сердца. Это не было уважением. Не было завистью. Это было что-то другое, похожее на бессилие, что Кризз испытал очень-очень давно, еще в далеком детстве.
Это было то, что заставляет дикого зверя поджимать хвост перед хищником.



Сообщение объединено: [time]17 Апреля 2026, 08:26[/time]

Глава 7

Мелкая шалость

После обеда Мани начал вести себя странно.
Сначала Суди не придала этому значения — брат всегда был себе на уме. Но сейчас в нем появилось что-то лихорадочное, почти одержимое: он возился со своими вещами, перебирал их, перекладывал с места на место, снова и снова запускал руки в рюкзак, будто пытался нащупать там что-то, что никак не находилось. Суди насторожилась, когда Мани уже третий раз за последний час спустился в подвал.
Она бесшумно подошла к двери, ведущей вниз, и заглянула в темноту. Снизу доносился тяжелый, глухой шорох — Мани ворочал бочки, двигал ящики, шарил по углам, будто искал что-то очень важное, спрятанное глубоко и давно.
— Ты что там делаешь? — крикнула она в темноту.
— Ничего! — донеслось снизу, голос брата звучал глухо, с нотками раздражения. — Не лезь!
Суди пожала плечами и отошла. Мани явно готовился к отъезду, но он копался в вещах и ничего не брал — только трогал, перекладывал, словно прощался с каждой. Значит, он твердо решил уехать. Эта мысль больно кольнула ее где-то под ребрами, но она отогнала ее. Не сейчас.
Суди уже собралась уходить, подняться наверх, в комнаты, как вдруг заметила, что Мани, открыв один из старых ящиков — тех, что отец привез из Хаммерфелла, — достал ка-кой-то сверток и развернул его. В свете масляной лампы блеснула ткань необычного, вы-цветшего от времени цвета. У него в руках был старый капюшон, похожий на те, что носят мужчины в песках Алик'ра.
— Знаешь, что это, сестренка? — в голосе Мани прозвучала странная, почти торжест-венная нотка.
— Старый капюшон, который носят в пустыне, — сказала Суди.
— Это Алик'рский капюшон, — медленно произнес Мани, разглядывая ткань на свет. — Его не надевали уже, наверное, лет двадцать.
— Зачем он отцу?
— Похоже, отец рассказал нам не все, — Мани покачал головой, разглядывая выцветшую ткань. — До того, как он встретил маму, у него была совсем другая жизнь. Может быть, даже очень… другая.
Суди только пожала плечами — ей не было дела до старых капюшонов и до той жизни, которая была до нее.
Мани аккуратно сложил капюшон и убрал обратно в ящик.
И тут Суди краем глаза заметила, то, что заставило вздрогнуть ее сердце. Из кармана штанов брата торчал ржавый ключ. Старый, ржавый, с бородкой, покрытой темным налетом времени. Что это за ключ? От чего он? Какую дверь отпирает? И что ищет брат, или — прячет? Ключ не был похож на те, что были у них в доме.
И тут ее голову посетила мысль — глупая, детская, но от этого не менее заманчивая. Слегка прикусив губу, Суди на цыпочках подкралась к Мани сзади и, когда он наклонился, закрывая ящик, ловко, двумя пальцами, вытянула это ключ у него из кармана.
Мани даже ничего не заметил.
Зажав ключ в кулаке, чувствуя, как холодный металл впивается в ладонь, Суди, стараясь не хихикать, на цыпочках прибежала в большую комнату с камином. Там, на полке, стояла старая урна — мать хранила в ней всякие мелочи: пуговицы, нитки, лоскуты ткани, все то, что сейчас никому не нужно, но в будущем могло пригодиться. Суди сунула руку в урну, закопала ключ поглубже и отошла в сторону, пока ее никто не заметил.
«Пусть поищет», — думала она, чувствуя, как внутри разливается глупое детское торжество, когда мелкая шалость удалась. — «Может, перестанет быть таким букой».
Но тут же внутри зародилось смутное и неприятное чувство вины, липкое, как патока. Зачем она это сделала? Чтобы подшутить над братом? Или привлечь его внимание? Последние дни он вообще ее не замечал, смотрел сквозь нее, как сквозь пустое место.
Суди встряхнула голову, поправив волосы, чтобы отогнать эти мысли. Потом разберется.
Он обшарил все комнаты, вывернул карманы, заглянул под кровать, даже спускался в подвал целых два раза — проверить, не обронил ли там. Лицо у него становилось все злее, движения — все резче, отрывистее.
Суди делала вид, что помогает матери по хозяйству, но краем глаза следила за братом. С каждым его бесплодным заходом в комнату, с каждым новым кругом по дому вина внутри становилась все тяжелее, все невыносимее.
Когда уже почти совсем стемнело, Мани вышел из комнаты, остановился напротив, глядя на сестру потяжелевшим, пристальным взглядом.
— Ты мой ключ не видела? — спросил он, его голос звучал ровно, но Суди почувствовала в нем напряжение, готовое сорваться в любой момент.
— Какой ключ? — Она постаралась, чтобы голос звучал естественно, но ей показа-лось, что предательская дрожь выдала ее с головой.
Точно выдала. Она знала, но продолжала играть в свою игру.
— Обычный ключ, — Мани смотрел на нее в упор, — железный, с ржавчиной, — В его глазах мелькнуло что-то подозрительное, или же просто усталое.
— Не видела, — Суди пожала плечами и отвела взгляд. — А зачем он тебе?
— Не твое дело, — отрезал Мани и, развернувшись, ушел обратно в их комнату, хлопнув дверью.
Суди осталась одна, сидя перед очагом. Она посмотрела на огонь, на пляшущие языки пламени, облизывающие свежую охапку дров, и почувствовала, как внутри расползается не-приятное, липкое чувство вины.
«Завтра утром скажу, — пообещала она себе. — Скажу, что пошутила. И мы вместе посмеемся… или поругаемся».

Ужинали молча.
На второй день после отъезда Хабда Рамати почти не притронулась к еде. Она сидела за столом, уставившись в одну точку на стене, с ложкой в застывшей руке. Снаружи завывал ветер. Снегопад, начавшийся утром, усилился, превратившись в сильный буран. Ветер налетал рывками и бился о запертую входную дверь, швыряя в нее комья снега, и каждый удар отдавался в груди глухим, болезненным эхом.
Рамати почти вздрагивала от каждого удара и не спускала глаз с двери.
— Хабд обещал вернуться к вечеру, — сказала она, когда ветер стих на мгновение, чтобы тут же обрушиться с новой силой. — Началась вьюга. Дорогу замело совсем… — Голос ее звучал тихо, с надрывными нотками, готовый сорваться в рыдание.
Мани, не поднимая головы от своей миски, молча ковырял ложкой кашу, размазывая ее по тарелке кругами. Суди тоже еда в горло не лезла, застревала комком, который невозможно было проглотить.
— А если на него напали волки? — Рамати посмотрела на сына, в ее глазах стоял не-поддельный, почти детский, страх.
— Мам, у него есть топор, — Мани посмотрел на мать, попытался улыбнуться, но улыбка вышла слишком натянутой. — Он справится. Он всегда справлялся.
Рамати кивнула, но лицо по-прежнему было мрачным. Ее страх за мужа никуда не делся — он просто спрятался поглубже, затаился, чтобы вылезти снова при первом же скрипе двери, завывании ветра. Ей казалось, что вот-вот, еще секунда — и дверь распахнется, на пороге будет стоять он, уставший, весь облепленный снегом, живой.
Суди смотрела на мать и вдруг поняла то, чего не замечала раньше. Рамати боится. Боится так же, как она сама боялась по ночам, прислушиваясь к скрежету из подвала. Только теперь страх был другим — не за себя, не за детей, а за отца. За того, кто всегда казался несокрушимым, вечным, способным справиться с чем угодно.
Оказалось, что даже самые сильные могут не вернуться домой.
— Ложись спать, мам, — тихо сказала Суди, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Отец завтра вернется. Он всегда возвращается.
Рамати посмотрела на дочь долгим, изучающим взглядом, потом попыталась улыбнуться. Улыбка вышла жалкой, неестественной, насильно растянутой.
— Ты права. — Она встала из-за стола, опираясь на столешницу дрожащими руками. — Глупости. Конечно, вернется.
Она ушла в свою комнату, и через минуту оттуда донесся скрип кровати — Рамати легла, но Суди знала: мать не сомкнет глаз до самого утра. Лежит сейчас с открытыми глаза-ми, уставившись в потолок, и ждет. Слушает тишину. Ждет, что вот сейчас, сию секунду, входная дверь распахнется, впустив клубы морозного воздуха, и в доме снова прозвучат знакомые и такие родные шаги.
Мани тоже ушел, даже не взглянув на сестру. Дверь в их комнату захлопнулась, и Суди осталась одна.
Она сидела у очага, глядя на догорающие угли, и слушала тишину, прерываемую порывам ветра снаружи. Тишину, которая была хуже любых звуков.
Суди даже не сразу поняла, что внизу, в подвале, снова заскребли. Скрежета не было слышно уже несколько дней. Теперь он вернулся — совсем близко, будто под самой лестницей. Но сейчас он уже не казался таким страшным, как мысль о том, что отец может не вернуться.
Суди, обхватив себя руками, уставилась на урну на каминной полке. Там, среди пуговиц,  лоскутов и безделушек лежал этот треклятый ключ — кусок металла, из-за которого она обманула брата.
«Завтра утром я все расскажу», — подумала она снова.



Сообщение объединено: [time]17 Апреля 2026, 08:33[/time]

Глава 8

Дорога

Телега поскрипывала в такт лошадиным шагам, с трудом пробиваясь сквозь снег. Хабд правил, вглядываясь вперед — дорога здесь была лишь названием, давно заваленная снегом, она почти сравнялась с окружающей белой пустошью. Только редкие деревья, обломанные ветром кусты да темные камни, торчащие из сугробов, подсказывали, что он движется верно. Он знал: надо держать строго на восток, до самого перевала между двумя скалами.
Слева, почти у самого горизонта, темнела горная гряда — острые пики, закованные в снег и лед, врезались в низкое небо. Справа пологий спуск обрывался круто вниз, к морю. Хабд глянул туда — и сердце старого моряка привычно дрогнуло в груди. Море. Холодное, чужое, с редкими льдинами, что белыми пятнами тянулись до самого горизонта, сливаясь с тучами. Здесь, на севере, вода казалась тяжелой, свинцовой, готовой сомкнуться ледяными объятиями над каждым, кто осмелится подойти слишком близко.
Северный Скайрим — суровый и красивый край. И холодный. Хабд зябко повел плечами, кутаясь в воротник. Он все никак не мог привыкнуть к этому вечному холоду. И как только норды живут здесь? Привыкли, наверное.
Низкие свинцовые тучи сплошняком затянули небо — тяжелые, неподвижные, они висели над головой, будто хотели придавить его к земле. Хабд подумал, что еще ни разу не видел здесь солнца с тех пор, как они с семьей поселились на старом маяке. Оно же точно есть где-то там, наверху, за этим серыми, ватными тучами и просто не может пробиться сквозь них. Или, просто не хочет.
Старый маяк — тихое место. Место, где можно забыть прошлое, вести размеренную жизнь и встретить, наконец, спокойную старость. Здесь, на краю света, его точно никто не будет искать. Хабд бежал и скрывался почти всю сознательную жизнь. От людей, от прошлого, наверное, от себя самого. Здесь, на старом маяке, на самом севере Скайрима, шпионы Алик'ра точно не станут его искать — кому придет в голову искать старого редгарда в этой снежной дыре? Он гнал от себя мысли об Алик'ре. Слишком много там было того, о чем хотелось забыть. Кровь, долг, клятвы, предательство. Такие вещи лучше не ворошить.
Хабд усмехнулся собственным мыслям.
Мысли о прошлом тянулись медленно, как липкая смола, — неохотно, цепляясь за край сознания. Хабд позволял им течь, потому что иначе пришлось бы думать о настоящем. Например, о том, что лошадь вдруг остановилась.
Она встала резко, всем корпусом подавшись назад, натянув упряжь так, что та жалоб-но заскрипела. Заржала, тревожно перебирая ногами, прижав уши, ее ноздри шумно раздувались, втягивая морозный воздух, и выпускали его густыми облачками пара — часто, испуганно.
— Ну, глупая, — Хабд потянул вожжи. — Чего встала?
И тут Хабд услышал вой.
Он шел откуда-то слева, из-за камней, занесенных снегом, позади которых росли редкие деревья. Вой был низким, грудным, многоголосым, от чего у старого моряка, видавшего немало штормов и пиратов, кольнуло под лопаткой.
Волки. Судя по звуку — четверо, может, пятеро. Близко.
Вой, казалось, тянулся бесконечно долго — время почти остановилось, придавленное этим звуком. Секунды казались часами, и каждую отбивал глухой удар сердца в груди.
Хабд спрыгнул с телеги, не выпуская вожжи, и провалился в снег почти по колено. Правая рука сама потянулась к топору на поясе, крепко сжала рукоять. Сталь, остро отточенная, тяжелая, надежная. Хороший топор. Спасибо торговцу из Виндхельма, который отдал его в придачу к лошади, телеге и припасам.
Хабд подошел к лошади, взял ее за уздечку и почувствовал, как мелкая дрожь проходит волнами по крупу.
— Тихо, девочка. Просто так мы им не дадимся.
Вой повторился. Уже ближе. Слева и сзади. Окружают, подумал Хабд. Умные твари. Он слегка отставил левую ногу, перенес центр тяжести — тело само встало в боевую стойку. Старые навыки не забываются. Сейчас бы пару острых скимитаров в обе руки, но и топор тоже сгодится.
Волков по-прежнему не было видно.
— Ну что, девочка? – тихо произнес Хабд, поглаживая левой рукой лошадь по морде. — Стоять нельзя. Дальше — пешком.
Пошел мелкий снег, с моря подул ветер. Мелкий, колючий, он летел прямо в лицо, забиваясь под воротник, таял на щеках. Хабд прищурился, огляделся по сторонам. Лошадь не-много успокоилась. Волки молчали. Хабд, взявшись левой рукой за уздечку, повел лошадь за собой.
Снег хрустел под ногами, телега поскрипывала позади. Волков не было видно, но Хабд чувствовал их присутствие где-то слева, за камнями.
Хабд подумал о маяке, ставшем ему домом. О Рамати, которая сейчас, наверное, хлопочет у очага. О Мани, который дуется на него и весь белый свет впридачу из-за того, что он не отпустил его в Виндхельм. Мальчишка, глупый мальчишка. Мир — это место где нужно зубами выгрызать себе место под солнцем — он не ждет тебя с распростертыми объятьями. Ну, ничего, поймет еще. Когда-нибудь.
Хабд поморщился, когда тревожная мысль иглой прошила мозг: дрова. Люди ярла так и не привезли новую партию, хотя обещали еще неделю назад, а в поленнице почти пусто — осталось, быть может, на пару ночей, не больше. А огонь на маяке гаснуть не должен. Так было записано в договоре, когда ему позволили поселиться здесь вместе с семьей. Да и корабли, что проходят мимо, должны видеть свет. Хотя, если честно, Хабд не припомнил ни одного корабля за все время, что они там живут. Справится ли Мани один? Конечно, справится. Но надо было напомнить. Ладно, вернется — сам нарубит. Деревьев в округе хватает.
О Суди Хабд думал с особой тревогой. Девочка всегда была чуткой, слишком чуткой. Магия? Нет, в их роду никогда не было магов. Просто его дочь могла чувствовать то, что другие не замечают. Суди говорила про шум, про скрежет, доносящийся из подвала по ночам. Хабд и сам слышал раз или два подозрительные звуки из подвала, но слишком уставал за день и поэтому сразу проваливался в сон. Злокрысы? Да, они могут прогрызть что угодно, но не каменную кладку из обтесанных кирпичей. Тогда что? Пауки? Хабд слышал истории о том, что в Скайриме водятся морозные пауки, которые вырастают до гигантских размеров и живут там, где лежит снег.
А, может, это и не пауки вовсе. Может, то, о чем шепчутся в тавернах, понижая голос и оглядываясь по сторонам. Тогда — фалмеры? Снежные эльфы, которые ушли под землю и превратились в чудовищ? Хабд усмехнулся. Просто страшные сказки для маленьких непослушных детей.
Но капканы все же в подвале поставить надо. Это будет разумным решением.
Хабд посмотрел на белый снег, простиравшийся на много миль вокруг, на низкое серое небо, которое давило на плечи одним своим видом, на далекое море, сливавшееся с горизонтом. А вдруг девочка права, и в подвале правда что-то есть. Что-то такое, о чем он и подумать даже не может. Что-то, что скребется по ночам, пытаясь пробиться сквозь камень?
Нет — глупости. Хабд хмыкнул. Вот так и подкрадывается старческий маразм.
Мелкий снег внезапно повалил крупными хлопьями, сократив видимость почти вчетверо. Лошадь шла рядом и тяжело вздыхала. Хабд подумал, что волки, скорее всего, отстали или нашли себе другую добычу.
Он даже не сразу услышал шаги. Из снежной пелены шел мерный тяжелый хруст. Кто-то, не скрываясь, шел прямо навстречу. Левой рукой Хабд сжал уздечку покрепче, правой — рукоять топора.
Сквозь падающие хлопья снега приближались три фигуры.
Хабд остановился. Лошадь остановилась вместе с ним, всхрапнула, дернув ушами, притоптывала на месте, выдавая легкое волнение.
— Спокойно, девочка, — Хабд пытался успокоить скорее себя самого, чем свою лошадь — здесь, в заснеженной глуши, встреча с людьми может быть намного опаснее волчьей стаи.
Хабд сначала подумал, что это бандиты, но три фигуры шли в полный рост, не таясь, и были одеты в одинаковые доспехи. Солдаты? Мародеры? Дезертиры? Мало ли их ходит по дорогам, промышляя грабежом. Хабд, все время не выпускавший из правой руки свой топор, сжал покрепче древко рукояти, обтянутое кожаными полосками.
Неизвестные подошли совсем близко, преградив дорогу. Хабд наконец-то смог разглядеть их снаряжение — преимущественно кожаные доспехи, усиленные железом и кольчужным плетением на груди и плечах, начищенные стальные шлемы, мечи с имперскими драконами на ножнах. Легионеры. Здесь? На землях Винтерхолда и Белого Берега?
Если легионеры здесь — значит, гражданская война все-таки докатилась до этих глухих мест. Хабд почувствовал, как внутри шевельнулось что-то холодное и липкое. Он думал, что здесь, на краю света, удастся спрятаться от войны. Глупый старик.
Один из легионеров, вероятно старший, поднял руку, делая знак остановиться, затем, увидев топор в руке Хабда, легионеры взялись за свое оружие — широкие имперские мечи с обоюдоострыми клинками.
Значит — разведчики. Тогда не слишком умные, раз идут в полный рост по землям Братьев Бури.
Старые навыки вспомнились мгновенно, будто и не было всех этих лет мирной жизни. Хабд уже просчитывал схватку — каждое движение, каждый удар. Быстро сблизиться с крайним левым, уйти от его атаки, захватить его руку с мечом, развернуть, использовать как щит. Толкнуть во второго, сбить с ног. Третьего — топором по руке, разворот, удар в шею. Перехватить его меч, метнуть топор в одного из оставшихся. Последний растеряется — секунда, две — и клинок входит ему в грудь.
Хороший план. Только вот годы уже не те…
— Стоять!— рявкнул тот, что шел чуть впереди. — Убери оружие! Назови себя!
Голубоглазый норд со светлой короткой бородой. Голос у него был низкий, привыкший отдавать приказы. Рядом с ним — еще один норд, пониже ростом, с лицом, покрытым двухдневной щетиной. А третий...
Хабд прислушался. Снег захрустел где-то сзади, за телегой. Третий легионер обошел их и теперь шарил в телеге, проверяя содержимое.
— Тихо, парни, — сказал Хабд, опустив правую руку, по-прежнему сжимавшую топор, его голос звучал спокойно и ровно — старый моряк умел держать лицо, даже когда внутри все кипело. — Я всего лишь путник, сбившийся с дороги. От волков отбиваюсь.
Он говорил и одновременно слушал шаги за спиной. Третий возился в телеге, перебирал мешок. Ничего особенного он там не найдет — только полголовки сыра, хлеб да солонину, которые Рамати собрала ему в дорогу.
— Откуда едешь? — спросил высокий норд. — Куда направляешься?
— В город, — ответил Хабд, глядя прямо в глаза высокому легионеру.
— Кто ты? Торговец?
— Фермер.
— В телеге пусто, сержант, — донеслось из-за спины. Третий уже закончил осмотр и теперь стоял позади телеги, положив руку на рукоять своего меча. — Только припасы.
— Насколько я знаю, в округе нет ни ферм, ни деревень, — сказал высокий, которого назвали сержантом, в его голосе звучали нотки подозрения.
Он прищурился, разглядывая Хабда, будто пытался разглядеть что-то у него на лице.
— Я сбился с дороги, — спокойно ответил Хабд, говорить правду нельзя: не их дело, что он поселился на маяке с семьей. — За мной гнались волки, пришлось сделать крюк. А перед тем как пошел снег, я видел свежие следы саблезуба. Недалеко отсюда.
Он приврал насчет саблезуба, но заметил, как легионеры переглянулись. В их взглядах мелькнуло что-то — может, тревога, может, опасение. Значит, поверили. Или просто не захотели рисковать лишний раз.
Сержант промолчал, глядя на Хабда. Мыслительный процесс, судя по выражению его лица, давался ему нелегко. Наконец он махнул рукой.
— Ступай, фермер, — сказал, наконец, сержант. — И берегись волков. Они вечно голодные.
Хабд кивнул, взял лошадь под уздцы и двинулся дальше. Легионеры остались позади. Он чувствовал их взгляды спиной — три пары глаз провожали его, пока их не скрыла снежная пелена.
Он шел, стараясь не сбавлять шаг, и думал о том, что сказал сержант. Имперский легион. Братья Бури. Война. Он думал, что здесь, на краю света, удастся спрятаться от нее на старом маяке, где только ветер, снег и море. Где его никто не найдет.
Лошадь, кажется, успокоилась. Снег повалил с удвоенной силой. Хабд прищурился, глядя вперед, где сквозь снежную пелену показался проход между двумя скалами. Перевал. Еще чуть-чуть — и за ним на холме должна быть старая статуя Дибеллы и дорога на Дан-стар.
Хабд был на верном пути. Чутье старого моряка не подвело.


Сообщение объединено: [time]17 Апреля 2026, 08:40[/time]

Глава 9

«Ветреный Пик»

Данстар был именно таким, как о нем говорили: маленьким, прижавшимся к скалам на берегу вокруг бухты поселением, больше похожим на полярную лисицу, забившуюся в нору от ветра. Дома из почерневшего камня и дерева лепились друг к другу вдоль изгиба бухты, покрытые слипшейся соломой и дерном, с трубами, из которых валил дым — жители готовились к наступлению ночи. Выше, на пригорке, темнел длинный дом ярла — Скальда Старшего, как его здесь называли. Рядом с ним расположилась таверна «Ветреный Пик». Ниже, ближе к причалам и пирсу, грубо сколоченному из серых, пропитанных морской солью, досок, жались склады, кузница и, чуть в стороне, — лавка алхимика.
Погода окончательно испортилась. Почерневшие тучи сыпали снегом, и резкий порывистый ветер швырял его Хабду прямо в лицо.
Он остановился, глядя на бухту. Несколько рыбацких лодок лежали на берегу, запорошенные снегом, а чуть дальше, у пирса, темнел торговый когг со спущенными парусами — сиротливый, замерший, чужой. Сердце Хабда кольнуло. Когда-то он сам ходил на таком, чувствуя под ногами качку, соль на губах, обдуваемый ветром, который обещал дальние страны. Он вдруг остро, до боли, почувствовал, как далеко его занесло от прежней жизни и как мало от нее осталось.
Хабд покачал головой: удобная бухта, прямой выход к морю, две шахты — железная и ртутная, — про которые он слышал еще в Виндхельме. В любом другом месте такое поселение давно бы выросло и стало большим и шумным городом, но Данстар так и остался маленьким, вжавшимся в скалы поселением, словно какая-то неведомая сила не давала ему расти. Наверное, он был слишком далеко от всего. Или, может, наоборот — слишком близко к чему-то, что люди предпочли не замечать.
«Ветреный Пик» был добротным строением из камня и бревен с широкой тяжелой дверью, висящей на крепких кованых петлях, и небольшими окнами с мутными стеклами. Из трубы валил густой дым, от которого пахло жареным мясом и хвоей.
На покрытой мелкими трещинами доске для объявлений, грубо прибитой возле входа в таверну, Хабд заметил свежий листок бумаги, исписанный аккуратными буквами: «Музей Мифического Рассвета открыт для всех желающих. Ежедневно. Вход свободный».
Мифический Рассвет — Хабд слышал о нем когда-то давно, еще в Хаммерфелле. Кажется, о нем рассказал один старый пьянчуга, который любил травить байки под хмельком. Это была какая-то секта, или культ, или и то и другое сразу: они убили императора две сотни лет назад. Хабд хмыкнул: какое ему было дело до их музея? У него нет ни лишних денег, ни времени, ни — самое главное — малейшего желания ходить по сомнительным музеям или интересоваться местными достопримечательностями.
Хабд привязал лошадь к коновязи и вошел внутрь.
В лицо ударил теплый воздух, смешанный с запахом пота, эля и чего-то слегка кисловатого. В большом зале было людно — местные шахтеры и складские рабочие с мрачными лицами сидели за крепкими дубовыми столами, похлебывая из кружек дешевый эль. Их приглушенные голоса сливались в монотонный напряженный гул. Никто не смеялся.
Хабд подошел к стойке. Трактирщик — крепко сбитый рыжеволосый норд с коротко и аккуратно подстриженной рыжей бородой и тяжелыми мешками под глазами — медленно и отрешенно, словно думал о чем-то своем, протирал металлическую кружку полотенцем, перекинутым через плечо.
Хабд посмотрел ему в глаза и сказал:
— Комната на ночь и место для лошади.
Трактирщик окинул его быстрым взглядом, прикидывая, сколько может заплатить старый редгард, и сказал:
— Десять монет за ночь для тебя и еще десять для твоей лошади. Оплата вперед. Эль и ужин отдельно.
Хабд молча выложил двадцать монет на стойку. Трактирщик сгреб их широкой ладонью в ящик и кивнул куда-то в сторону.
— Вторая дверь слева, там есть свободная кровать. Лошадь можешь оставить в конюшне во дворе, — трактирщик замялся, подбирая слова, и понизил голос. — Ты это… спать сегодня будешь?
— А что? — удивился Хабд.
Трактирщик отвел взгляд в сторону, поставил кружку, которую протирал все это время, на стойку, взял другую и принялся протирать ее тем же медленным монотонным движением.
— Да так, Спрашиваю на всякий случай…
Хабд чуть было не сказал, что за чушь он несет — зачем вообще платить за ночь, если не собираешься спать — но тут до него донеслись обрывки слов одного из шахтеров:
— … все время один и тот же сон. Думаешь, это нормально? Это зло, говорю тебе.
Хабд повернулся в его сторону и заметил темного эльфа, который стоял возле очага в потертой длинной монашеской рясе с капюшоном, опоясанной грубой веревкой. Для данме-ра у него было слишком бледное лицо, но его красные глаза горели каким-то особым внутренним огнем, и говорил он с таким пылом, будто пытался убедить в первую очередь себя самого.
— Это всего лишь сны. Уверяю тебя, это вполне нормально…
— Мой старший сын спит с ножом под подушкой уже третью ночь, — перебил его пожилой шахтер в почерневшей от пыли холщовой рубахе с киркой за поясом. — Эрандур, эти сны — настоящее зло, они осязаемы…
— Весь город страдает от кошмаров. Люди не могут спать, — сказал трактирщик Хабду. — Некоторые вообще боятся ложиться в кровать. Поговаривают, это проклятие.
— Проклятие?.. — удивился Хабд.
— Сам увидишь. Если сможешь заснуть…
Хабд ничего не ответил. Забрав ключ от комнаты, он вышел наружу, чтобы поставить телегу во дворе сбоку от трактира и отвести свою лошадь в конюшню. Он посмотрел на небо — черные, тяжелые тучи без единого просвета висели так низко, что казалось, до них можно дотянуться рукой. Ветер со снегом дул с моря, хлестая по лицу холодными иглами. Буран разгулялся не на шутку.
Хабд поставил лошадь в свободное стойло, насыпал корма, налил воды, проверил, плотно ли заперта дверь, и вернулся в таверну.
В зале стало еще многолюднее — казалось, что весь город собрался в главном зале трактира, чтобы не сидеть по домам в одиночестве. Говорили о разном. Кто-то жаловался на цены, которые выросли почти вдвое по сравнению с прошлым сезоном, кто-то был недоволен высокими налогами и портовыми сборами, вспоминали и о Братьях Бури, которые шастают в округе. Но чаще всего — о снах, о кошмарах, о том, как люди просыпаются в поту с криками и боятся засыпать снова, о том, как дети плачут по ночам.
Эрандур все еще вещал, стоя возле очага, собрав вокруг себя небольшую кучку слушателей:
— Пожалуйста. Я делаю все, что могу, чтобы покончить с этими кошмарами. Все, что я прошу — быть сильными и довериться Госпоже Маре…
Хабд бросил еще монету на стойку, забрал бутылку с элем и ушел в снятую на ночь комнату. Комната была холодной и маленькой, с узкой кроватью, застеленной грязной соло-мой и старой облезлой шкурой, с покосившимся стулом в углу и маленьким окошком, за которым уже почти ничего не было видно из-за налипшего снаружи снега. Ветер завывал в щелях, гудел в трубе. Сквозь закрытую дверь еще какое-то время доносились людские голоса и монотонная проповедь Эрандура, но Хабд их не слушал.
Он положил свой мешок со стряпней жены на стул и сел на кровать, отхлебнул глоток кислого эля, приторно пахнувшего какими-то ягодами. Есть совершенно не хотелось.
Хабд лег, не раздеваясь, положил свой топор на стул, придвинув его поближе к кровати, и закрыл глаза. Почувствовав, как его постепенно утягивает куда-то вниз, он не смог уловить ту грань, где явь сменяется сном, где реальность отступает, уступив место темноте.
Хабд брел во мгле сквозь серый плотный тягучий туман, облепивший его со всех сторон. Туман был почти осязаем, он застилал глаза, пробирался в легкие, в горло, не давал дышать. Хабд шел почти на ощупь, не видя дороги, с трудом различая вытянутые перед собой руки, пока ладони не уперлись во что-то холодное, мокрое и твердое.
Хабд поднес руки к глазам и увидел, что они покрыты черной кровью, струящейся по пальцам. Он с трудом узнал большую комнату на своем маяке. Очаг горел холодным белым пламенем, был неестественно большим и походил на разверзнутую пасть. Вся мебель была разломана и была покрыта черной кровью, которую медленно облизывали языки белого пламени.
— Рамати? — попытался позвать жену Хабд, но губы не слушались, а голос с трудом вырывался из сдавленной неведомой силой груди и был больше похож на стон.
Никто не ответил.
Хабд вдруг увидел комнату своих детей. Двери в комнату не было — она лежала на полу у его ног. А из комнаты на него медленно надвигалась давящая, осязаемая кромешная тьма, и кто-то совсем близко скреб железом по камню — мерзкий и до боли знакомый звук.
Хабд не понял, как оказался в детской комнате, стоя в черной липкой крови, которая составляла с всепоглощающей тьмой одно целое. Кромешная, абсолютная тьма исторгла из себя длинные мерзкие щупальца, которые обвивали тело Хабда и утягивали его куда-то внутрь. Хабд, почему-то увидев себя со стороны, почувствовал себя абсолютно беспомощным и никчемным.
«Мани, Суди, где они? Что с ними?» — мысль просверлила мозг, не давала пошевелиться.
— Они не слышат тебя… — из ниоткуда и в то же время отовсюду прозвучал незнакомый женский голос: вкрадчивый, убаюкивающий, всепоглощающий, обволакивающий, повелевающий, растворяющий в себе…
Тьма своими щупальцами обвила Хабда целиком, медленно сдавливая его грудь и шею, не давая дышать.
Хабд вдруг где-то далеко услышал чей-то полный боли и отчаяния жуткий вопль, от которого кровь стынет в жилах и пробирает до самих костей, и сразу проснулся.
Это был его собственный крик. Он сел на кровати, провел руками по лицу, размазывая холодный липкий пот. К нему медленно возвращалось ощущение собственного тела и остальные чувства. В груди все болело, будто ее сдавили тисками. Сердце бешено колотилось, готовясь выпрыгнуть наружу. В горле пересохло, сухой язык показался кляпом. И тот нереальный женский голос, как эхо, продолжал звучать у него в голове.
Хабд потянулся к бутылке с элем и, с трудом сделав пару глотков, наконец-то смог нормально вдохнуть полной грудью. В комнате было темно, только сквозь щель под дверью пробивался слабый свет. В трактире было тихо. Снаружи выл ветер.
Трактирщик не соврал насчет кошмаров.
Хабд окончательно пришел в себя только через несколько минут. Это просто сон. Маяк далеко, дети — дома, Рамати о них позаботится.
Он просидел на кровати, не сомкнув глаз, до самого утра.
Когда сквозь маленькое окно пробился дневной свет, Хабд вышел из комнаты в общий зал. Народу в зале почти не было. Эрандур молча сидел на скамейке, прислонившись спиной к стене, его глаза были закрыты, пальцы медленно перебирали четки с небольшим медальоном, на котором был изображен знак Мары.
У Хабда заурчало в животе. Он позавтракал, почувствовав, как нехитрая еда возвращает силы, и вышел на улицу, не забыв засунуть свой топор за пояс.
К утру буран стих. Снега за ночь намело по колено, а местами — и выше. Хабд прикинул, что дорога обратно к маяку займет намного больше времени. Если повезет, он будет дома только к ночи, а если нет — придется заночевать в дороге. Но лучше ночевать под открытым небом, чем провести в Данстаре еще хотя бы одну ночь.
Хабд купил капканы у кузнеца, в лавке алхимика — отраву для вредителей и бутылку с зельем, которое снижает воздействие холода. Пригодится, если придется ночевать в снежной пустоши.
Вернувшись в таверну, Хабд собрал свои вещи, вывел из стойла свою лошадь — сытую и отдохнувшую — запряг ее в телегу. Ему показалось, что лошадь посмотрела на него с немым укором: мол, опять в дорогу, по колено в снегу, хозяин? Хорошо ей — проспала всю ночь, а он почти не сомкнул глаз, сидя на жесткой кровати.
— Мы едем домой, девочка, — Хабд потрепал ее по холке.
Лошадям не снятся кошмары.
Серые тучи медленно расходились, отступая в вышину. И в разрывах между ними вдруг блеснуло яркое, теплое, уже забытое солнце. Хабд замер на мгновение. В первый раз с тех пор, как он поселился на маяке, он увидел здесь солнце. Оно пробилось сквозь поредевшие и посветлевшие клочья облаков, осветило все вокруг, заставило снег заискриться миллионами мелких теплых огоньков.
Хабд взял свою лошадь под уздцы и повел ее по снегу, где под ним еще вчера была мощеная дорога, прочь из Данстара с его ночными кошмарами.


Сообщение объединено: [time]17 Апреля 2026, 08:47[/time]

Глава 10

Чужой запах

Венто даже не пытался считать дни и ночи — время под землей течет по-другому. Здесь все было устроено иначе: не было смены света и тьмы, не было утра и вечера — только однообразные пещеры, гроты, тоннели, только огонь костров да мерный стук капель воды, падающих с потолка. Венто мерил время по корусам: они спят — значит, наступила ночь, проснулись — начался новый день.
Корусы спали долго: Скрежет растянулся на плоском камне, поджал под себя лапы и сам больше походил на большой валун, чем на живое существо, Хруст свернулся клубком неподалеку. Даже во сне его челюсти медленно двигались, будто продолжали перетирать каменную крошку. Шип, как обычно, спал у Венто на руках, свернувшись в шар. Сам он сидел рядом, прислонившись к холодной ледяной стене, и слушал их ровное дыхание — единственный звук в этом мире, от которого не хотелось скрежетать зубами.
Медленно погружаясь в сон, Венто думал о том, что будет, когда тоннель наверх будет закончен. Там, на поверхности, воздух был другим — от него пахло солью и еще чем-то, чего не было в подземных пещерах. А еще наверху был ветер. Кризз, который не раз бывал на поверхности, говорил, что там есть только холод и пустота — давящая, черная, всеобъемлющая, — которая навсегда проглотит любого, кто слишком труслив и слаб.
Венто усмехнулся и тут же одернул себя, прислушиваясь к мерному дыханию спящих корусов. Кризз не достоин того, чтобы о нем думать. Из-за него мысли становились тяжелыми и липкими, как смола. Венто не заметил, как тоже начал проваливаться в сон.
Корусы проснулись одновременно, потянулись, пощелкивая челюстями, постукивая ногами по каменному полу. Шип развернулся, ткнулся головой в спящего Венто, разбудив его.
— Проголодались, мои хорошие? — произнес он вслух.
Слова прозвучали глуховато. Венто часто говорил с корусами, а они молча слушали, но в этот раз собственный голос показался ему чужим.
Венто поднялся на ноги, хлопнув ладонью по бедру — это был знак корусам следовать за ним. Он повел их в большой боковой грот, где на полу и на стенах росли грибы. Не те, мелкие, которые попадались в других пещерах и тоннелях, а крупные, с широкими шляпками на толстых ножках, достававшими почти до потолка. Здесь водились самые большие, толстые и жирные слизни, покрытые влажной слизью.
Венто остановился у края грибной рощи, позволив корусам войти в заросли. Они двигались аккуратно, проскальзывая между грибными ножками, больше похожими на древесные стволы, и собирая попутно слизней. Корусы умели брать только то, что нужно. Скрежет наклонял голову, аккуратно подцеплял жвалами сразу несколько штук пожирнее, не повреждая грибы. Хруст бегал от гриба к грибу, хватал слизней и проглатывал их целиком. Шип крутился вокруг Венто — он любил, когда его кормят с рук.
Венто шагнул в грибные заросли, опустился на корточки, запустил руку под широкую влажную шляпку. Пальцы сразу нащупали слизня — холодного, скользкого, шевелящегося. Слизень извивался, пытаясь уползти, но Венто отправил его себе в рот. Вкус был привычным — горьким, с кислинкой и запахом плесени. Больше всего в слизнях Венто нравилась слизь — холодная и сладковатая. Слизни — основная еда корусов. Но больше всего они любили мясо. Настоящее, живое, сочащееся теплой кровью, особенно мясо «зрячих». Корусы любили пожирать еще живых, но не брезговали и мертвыми. Но сейчас мяса не было — только слизни. Но это ничего. Кризз со своей шайкой обязательно приведет пленников, которых в конечном итоге отдадут на съедение корусам.
Лицо Венто скривилось в подобии улыбки. Он и сам знал мясо «зрячих» на вкус.
Корусы насытились быстро. Хруст и Скрежет вылезли из зарослей и стояли неподвижно, наблюдая за своим хозяином. Венто, закинув себе в рот целую горсть мелких слизней — ему больше нравились именно мелкие, — отряхнул руки и хлопнул себя по бедру. Завтрак был окончен — пора возвращаться к работе. Оставалось совсем немного, и Венто надеялся, наконец, закончить копать до конца дня.
Они вернулись в тоннель. Он был достаточно широк, чтобы можно было идти вдвоем в полный рост, и уходил вверх под таким углом, что идти приходилось держаться рукой за стену, чтобы не упасть.
Венто поднялся на самый верх и прислушался, положив ладонь на ледяную стену. Здесь, в толще породы, он понимал то, что не понимал никто из его сородичей. Это не было магией вроде той, которой владел Ширр, — это было что-то другое. Венто чувствовал, где камень мягче, где в его толще проходят трещины и разломы, где одна порода камня переходит в другую, где камень тверже, где есть пустоты, где попадается линза льда, где нужно обойти самую твердую жилу, чтобы корусы не тратили время впустую, пытаясь ее прогрызть, и не сломали челюсти. Он знал и чувствовал это так же хорошо, как Кризз знает, ку-да и как ударить мечом, чтобы убить с первого раза, как Ширр знает, в кого нужно метнуть ледяной шип, а кого достаточно обдать струей холода, как Врилл… Ну, этот тупица всегда ломится вперед напролом, не взирая ни на что и полагаясь на свой рост, свою силу и свой топор.
— За работу, мои хорошие, осталось совсем немного, — произнес Венто, повернувшись к Хрусту и Скрежету, стоявшим позади него. — Там, впереди только лед и тонкая каменная стена.
Скрежет приступил к работе мощно и размеренно. Он был мастером рытья тоннелей. Он не торопился, не суетился, он просто делал свое дело. Хруст — другое дело. Он все время пытался обогнать Скрежета, и Венто приходилось его одергивать. Короткий щелчок языком — сбавить темп, двойной щелчок — осторожность. Хруст слушался беспрекословно, но через какое-то время снова начинал яростно кидаться на лед.
— Тише, Хруст, — сказал Венто, щелкнув языком. — Сломаешь жвалы — не сможешь есть.
Скрежет работал медленно, Хруст спешил и начал тихонько порыкивать, но у него получалось только отскоблить несколько небольших осколков. Лед здесь оказался тверже камня. Венто не думал, что лед может быть настолько плотным.
Венто издал серию щелчков языком, приказывая Хрусту отгрести куски льда, накопившиеся под ногами. Он уже давно чувствовал пустоту впереди. Оставалось прорубить всего несколько шагов — и там, впереди открывалась большая полость. Каменный мешок правильной круглой формы с низким каменным потолком — подвал старого человеческого маяка. Венто дал знак Скрежету работать осторожнее.
Слой ненормально крепкого льда, наконец, был пройден, обнажив аккуратную кладку из обтесанных камней — из таких «зрячие» строили свои жилища.
И тут Венто почуял то, чего не ожидал: запах горящего очага, запах «зрячих», запах их пищи, — все это смешивалось в один ни с чем не сравнимый запах, который шел сквозь кладку с той стороны.
Венто подошел к каменной стене вплотную, принюхался, приложил ухо. «Зрячие» были совсем близко, наверху, в пустоте за небольшим ровным слоем камня. Двое… нет, трое. И ни с чем не сравнимый запах их пищи.
Венто помнил, как разведчики рассказывали о «зрячих», которые иногда приходят с поверхности, спускаются в пещеры, убивают всех на своем пути: пауков, корусов, фалмеров, — разоряют кладки, уничтожают окуклившихся, забирают яйца, жгут грибные заросли. Он знал, что «зрячие» загнали его народ в подземные пещеры много веков назад. Знал, что от них всегда пахнет теплом, кровью и смертью. Знал, что их мясо мягкое и сочное, немного сладковатое на вкус. И знал, что корусы любят пожирать их живьем больше всего на свете.
Первым желанием Венто было поскорее дать команду корусам пробить кирпичную кладку, а затем — рвануть наверх. Он представил, как Хруст и Скрежет разрывают «зрячих» на куски. И что на их месте — Кризз со своей шайкой. Венто невольно улыбнулся — слишком сладкой была эта мысль.
— Мы уходим, — сказал он, наконец, корусам, — наша работа закончена. «Зрячими» пусть занимается Кризз и остальные. — Он усмехнулся. — Все равно пленники достанутся нам. Зачем рисковать?
Оставив корусов возле кирпичной кладки, Венто спустился обратно в грот, где стоял вигвам и еще горел небольшой костер.
Кризз сидел у огня, Венто почувствовал, как тело наполняется злобной ненавистью. Ширр вертел в руках свой посох, рядом у его ног вытянулся Ледяной Клык. Он немного волновался, почуяв чужие запахи, доносившиеся из тоннеля. Врилл, как обычно, сидел неподвижно, словно истукан, сложив руки у себя на коленях. Казалось, он даже не дышал.
Венто остановился возле выхода из тоннеля.
— Ты закончил? — недовольно сказал Кризз, повернув голову в его сторону.
От его хрипловатого голоса у Венто всегда начинало зудеть в затылке.
— Тоннель почти готов, — спокойно ответил Венто, — осталось пробить кирпичную кладку.
— Тогда зачем ты здесь? — Кризз, поморщившись, презрительно сплюнул в костер.
— Там… «Зрячие». Трое… Они не знают, что мы здесь, — Венто пытался говорить спокойно, но его голос все равно дрогнул.
На мгновение в гроте повисла тяжелая тишина, такая плотная, что, казалось, ее можно было потрогать рукой.
Кризз и Врилл вскочили на ноги почти одновременно, схватившись за оружие. Ширр поднялся, сжимая свой посох наготове. Долгое, тягучее ожидание окончено. Они были здесь не для того, чтобы отдыхать и наслаждаться жизнью. Каждый из них знал, на что способны «зрячие».
Лицо Кризза медленно расползлось в подобие злобной улыбки:
— Наконец-то. Врилл — вперед! Ширр — прикрываешь, — он уставился на Венто, будто хотел пробуравить его силой мысли. — Ты! Иди первым, — Кризз усмехнулся. — По-смотрим, чего ты стоишь…




Сообщение объединено: [time]17 Апреля 2026, 08:56[/time]

Глава 11

Охота

— Тоннель прорыт. Моя работа окончена, — спокойно сказал Венто. — Мы уходим. Ледяной Клык с легкостью пробьет тонкую стену из каменных кирпичей. Да ты сам сможешь обрушить ту стену, если постараешься.
Венто всей кожей почувствовал наливающуюся злобу Кризза, давящую его изнутри. 
Хруст и Скрежет, стоящие по обе стороны от него, не спускали своих маленьких немигающих глаз с Кризза и переминались с ног на ноги, готовые наброситься на него в любой миг.
Кризз был готов лопнуть от злости — какой-то мелкий пастух-выскочка посмел ослушаться его — самого Кризза. Но он ничего не мог сделать с сыном Старейшины, тем бо-лее, рядом с ним всегда были его корусы. Эти твари готовы разорвать каждого, кто посмеет хотя бы прикоснуться к их хозяину.
Венто ушел, и его корусы последовали за ним.
Ну и пусть убирается, подумал Кризз. Он даже не смотрел ему вслед. Только почувствовал, как злоба медленно сменяется презрением, становится тяжелой и холодной, как пе-щерный лед. Работа Венто была выполнена. А впереди его ждет то, что он умел и любил делать больше всего на свете. Убивать.
— Ширр, иди первым, — скомандовал Кризз и шагнул в тоннель вслед за боевым магом и его Ледяным Клыком.
Последним шел Врилл — большой, тяжелый. Кризз всегда удивлялся, как при его габаритах Вриллу удается передвигаться почта так же бесшумно, как и ему самому.
Они шли быстро, не тратя времени на осторожность — в ней не было нужды. Кризз почуял присутствие «зрячих» примерно на полпути. Их запах… Запах их еды, их вещей, их жилища — такой знакомый и в то же время чужой. Запах их огня был совсем не такой, как у костров в пещерах. Он щекотал ноздри и казался… чище, свежее. Он был просто другим.
Кризз подошел к кирпичной стене, положил ладонь на холодные кирпичи, аккуратно уложенные и подогнанные друг к другу, скрепленные засохшей глиной. За стеной было тепло, но не так, как у костра — иначе, глубже, плотнее. Тепло шло отовсюду, просачивалось сквозь камни, глину, саму землю.
— Ломай, — приказал Кризз, обернувшись к Ширру, и отступил немного назад.
Ширр кивнул, коротко, без лишних слов, щелкнул пальцами, указывая на стену. Ледяной Клык вышел вперед, сжался, как пружина, будто собирался прыгнуть — и резко ударил всем телом.
Каменные кирпичи разлетелись от первого же удара. Оглушительный грохот почти оглушил Кризза — на мгновение у него даже заложило уши. А в лицо ударил поток теплого воздуха, наполненного запахами «зрячих».
Они услышали. Конечно, услышали. Кризз слышал их тревожные голоса, частые шаги и звон металла — это звук он знал лучше всего. У «зрячих» было оружие. И теперь они шли, чтобы проверить. Их было трое, Венто не ошибся. Кризз кривился в злобной гримасе каж-дый раз, когда думал о нем.
Кризз сделал знак рукой. Стоять! Назад.
«Зрячих» лучше встретить внизу на выходе из тоннеля, откуда они будут выходить по одному. Здесь, в этом каменном мешке, они могут напасть толпой.
Фалмеры отступили в тоннель, как только на каменной лестнице послышались первые осторожные шаги. Кризз и остальные вернулись в небольшой ледяной грот, где еще догорали угли их костра и стоял хитиновый вигвам. Здесь, внизу, была их территория, где они знали каждый камень. А еще «зрячим» нужен «свет» от их факелов, чтобы передвигаться по пещерам.
Кризз держал свой меч  наготове, прижавшись спиной к холодной ледяной стене у самого входа в тоннель. Врилл затаился за углом — топор в одной руке, хитиновый щит — в другой. Ширр скользнул внутрь вигвама, зажав двумя руками свой боевой посох. В воздухе появился легкий запах электричества. Ледяной Клык лег на пол неподалеку, замер — корусы умеют притворяться камнем.
Ждать пришлось недолго.
Кризз услышал осторожные шаги, приближавшиеся из тоннеля. Медленные, неуверенные. Он почуял запах чужого факела, запах железа, запах страха. Слышал быстрое, тревожное дыхание «зрячего» и быстрый стук его сердца.
Слабак — Кризз понял это почти сразу. Тот, кто боится каждого шороха, кто видит только то, что освещает его жалкий огонек.
Кризз позволил «зрячему» сделать два, нет — три шага в грот — и резко вышел ему навстречу.
«Зрячий» отпрянул, издав вздох ужаса. Кризз атаковал сходу. Удар мечом — быстрый, точный, сильный. Но «зрячий» каким-то чудом смог увернуться, отступил на полшага, вскинул свой топор. Кризз, развернувшись, ударил снова — целил в шею. Но «зрячий» блокировал его удар, снова отступил, сделал шаг в сторону, выдержал удар, сохранив равновесие — и сразу ударил горящим факелом Кризза по свободной руке.
Кризз зашипел не столько от боли, сколько от досады и отступил немного назад.
«Зрячий» размахивал своим факелом перед собой, не давая приблизиться, а затем вдруг сделал резкий выпад с замахом. Кризз едва успел поставить блок. Топор лязгнул железом, ударив в хитин.
Кризз зашипел от злости прямо в лицо «зрячему». Тот отпрянул, снова попытался ударить своим топором, но Кризз был опытным бойцом. Умело уйдя от атаки, он схватил его за руку, резко вывернул. Хрустнуло запястье. И топор упал на пол.
Кризз в тот же миг вогнал свой меч в грудь «зрячего». Тот вскрикнул.
Они всегда кричат перед смертью, — мелькнуло в голове у Кризза. Будто их предсмертный крик может что-то изменить.
«Зрячий» обмяк, повиснув на клинке, выронил факел, но еще держался на ослабевших ногах. Кризз снова злобно зашипел ему прямо в лицо, брызнув слюной, и резко выдернул из него меч.
«Зрячий» начал медленно оседать на пол. Кризз удержиал его левой рукой за горло, прижал к стене и снова вогнал свой меч ему в грудь, прямо в центр. Медленно провернул клинок в ране.
Предсмертный крик оборвался. Кризз выдернул из него свой меч, разжал пальцы, прислушался к тишине из тоннеля. Безжизненное тело сползло по стене, оставляя на камне кровавый след, и замерло пол у его ног.
— Ширр, охраняй вход, — глухо прозвучал голос Кризза. — Врилл — за мной.
Боевой маг кивнул в ответ, подозвал Клыка.
Кризз шагнул в тоннель, Врилл последовал за ним, молча — как всегда.
Еще в тоннеле Кризз почувствовал, что наверху есть еще один «зрячий». Вернее — «зрячая». Ее запах был другим — более мягким. Он услышал ее частое испуганное дыхание и бешеный стук ее сердца.
«Зрячая» закричала, едва Кризз и Врилл вышли из тоннеля. Резкий звук резанул чувствительные уши Кризза, он даже замер на миг, но не от страха — от неожиданности. «Зрячая» рванула наверх по каменной лестнице, перепрыгивая ступени, хватаясь за стены, спотыкалась, падала, поднималась и снова бежала.
Кризз двинулся следом. Он не спешил, знал — ей некуда бежать.
Каменная лестница заканчивалась в большой каменной комнате с горящим очагом. Здесь была еще одна. Кризз почуял ее еще на лестнице. В ее запахе не было страха — только удивление и готовность.
Она стояла посреди комнаты, сжимая в руке маленький железный клинок, и смотрела прямо на него. В ее взгляде было то, чего Кризз не чувствовал уже давно — спокойствие. Или безразличие — он не смог понять разницу.
Первая «зрячая» с криками пробежала мимо, взлетела по лестнице дальше, наверх, в самую высокую часть их жилища. Кризз хотел двинуться за ней, но вторая преградила ему путь.
Она стояла перед ним с жалкой железкой в руке и смотрела прямо ему в лицо. Она не боялась. Он почувствовал, как ее взгляд сверлит его, оставляя что-то непривычно липкое. Впервые за долгое время Криззу стало почти интересно.
— Убей! — приказал он Вриллу.
Врилл шагнул вперед. Он был высок, тяжел, но двигался гораздо быстрее, чем можно было подумать, глядя на его тушу.
Даже не пытаясь прикрыться щитом, он нанес свой фирменный боковой удар топором. «Зрячая» вскинула свой клинок, но против Врилла у нее шансов не было. Топор, взметнувшись в воздухе, вонзился ей в живот, с хрустом рассекая плоть и ломая ребра.
«Зрячая» не кричала, она вообще не издала ни звука — только легкий свист выдыхаемого воздуха. Она упала на колени, выронив свой маленький бесполезный клинок, схватилась обеими руками за лезвие топора. Зачем хвататься за то, что тебя убивает? Врилл не выпускал рукоять своего топора, молча смотрел, как она оседает, скользит по лезвию, расширяя рану.
Она затихла, упав на спину, через пару мгновений. Ее руки разжались, выпустив топор. Вокруг медленно расползалась лужа крови.
Оставив Врилла возиться с трупом, Кризз стал подниматься по лестнице наверх — туда, где в конце, наверху, в панике билась теперь уже последняя «зрячая».
Она не смогла убежать далеко. Кризз слышал, как она бежала по ступенькам, спотыкалась, падала, снова вставала. Прерывистое дыхание было прерывистым, всхлипы перемежались с криками. Кризз не знал языка «зрячих», но понял: она звала кого-то. Ту, что осталась внизу, или же кого-то еще. Кризз чувствовал ее страх — липкий, густой, который мешал ей двигаться, путал шаги, заставлял падать.
Он просто шел. Медленно. Не торопясь. Пусть устанет, потратит последние силы. Так будет проще взять ее живой.
Наверху, под самым потолком, был деревянный люк — тяжелый, обитый железом. «Зрячая» с трудом приподняла его, проскользнула в образовавшуюся щель, пыталась за-хлопнуть его за собой. Но Кризз успел просунуть свой меч в щель — не дал закрыться. Поддел люк плечом, тот открылся — и Кризз вылез наружу.
Жар ударил его прямо в лицо — огромная каменная чаша, полная горящих углей, пылала в паре шагов от него. И одновременно — сильный холод. Резкий, пронизывающий, колючий, с ветром и снегом. И — пустота.
Кризз замер.
Черная абсолютная пустота была везде вокруг — сверху, с боков, со всех сторон. Он стоял на крошечном каменном островке с горячей каменной чашей посередине, окруженный четырьмя каменными колоннами. А вокруг и над ним была черная ледяная бездна.
Абсолютная пустота наваливалась, давила, пыталась раздавить его своей бесконечной тьмой.
Кризз знал это чувство — эта бездна появлялась всегда, когда он выходил на поверхность. И все равно она пугала его. В ней было что-то такое, отчего сжималось сердце и перехватывало дыхание. Это было самое страшное, с чем может столкнуться фалмер. Кризз так и не смог привыкнуть к этой пустоте.
«Зрячая» стояла возле края, прижавшись спиной к одной из каменных колонн, и смотрела на Кризза. Ее взгляд, полный ужаса, Кризз ощущал всей кожей.
«Зрячая» что-то говорила, но он не понимал слов.
Он шагнул к ней. Она попыталась увернуться, поскользнулась на обледеневшем каменном полу и упала, потеряв равновесие. Кризз схватил ее за мягкие длинные густые воло-сы, развернул к себе, сжал пальцы на горле. Не сильно — он не хотел ее душить, только удержать. Она была легкой, почти невесомой, и приятно пахла страхом.
Кризз нагнулся ей прямо в лицо, зашипел, оскалив зубы. Она смотрела прямо на него, смотрела «по-настоящему», как умеют только «зрячие». Она понимала, что для нее уже все кончено.
И тут она вся обмякла, закатив глаза, и повисла у него на руке, как тряпичная кукла. Она была жива. Всего лишь потеряла сознание.
Кризз взвалил ее на плечо, прислушался к биению ее сердца — ровному, слабому, но живому — и шагнул назад в открытый люк, оставив позади черную бездну, разверзнутую вокруг, обратно вниз, в свой мир.



Сообщение объединено: [time]17 Апреля 2026, 09:03[/time]

Глава 12

Тьма

Солнце клонилось к закату, когда Хабд миновал перевал и вывел свою лошадь на знакомую дорогу, петлявшую вдоль холмов. Дорога с трудом угадывалась под снегом, которого здесь было меньше, чем внизу, но все же достаточно, чтобы колеса телеги тонули в нем почти наполовину. Лошадь выбивалась из сил, и Хабду пришлось идти рядом, взяв ее под уздцы, чтобы хоть немного облегчить ей путь.
Он шел и думал о доме. О Рамати, которая, наверное, уже заждалась его возвращения. О Мани, который, скорее всего, будет дуться еще неделю из-за того, что он не позволил ему уехать. О Суди, которая скоро станет совсем взрослой и тоже захочет выпорхнуть из родительского гнезда.
«Они не слышат тебя…» Голос из сна все еще звучал где-то глубоко внутри. Слова намертво въелись в память и не отпускали. Тьма, поглотившая его во сне, была такой реальной, что он до сих пор ощущал ее всей кожей. И черную кровь у себя на руках.
Хабд тряхнул головой, пытаясь отогнать наваждение. Это был просто плохой сон, насланный этим проклятым городом, где люди боятся собственной тени. Не нужно было слушать все те глупые россказни в таверне.
Дома все будет иначе. Как прежде.
Наконец, маяк показался впереди. Черный силуэт одиноко возвышался над снежным покровом, врезаясь в свинцово-серое небо.
Хабд почти сразу понял: что-то не так. Не горел огонь на крыше маяка. Почему? Что случилось? Мани не поддерживал огонь? Закончились дрова? Или мальчишка просто забыл?
В груди у Хабда шевельнулось что-то холодное и противно-липкое. Это была не просто тревога — скорее предчувствие. Он ускорил шаг, почти бежал, волоча за собой усталую лошадь.
— Но, девочка, скорее, — хрипло сказал он. — Осталось совсем немного…
Хабд бросил телегу у входа в маяк, не распрягая лошадь.
Дверь была слегка приоткрыта. Топор оказался у него в руке прежде, чем он успел об этом подумать. Сквозь щель ветер намел достаточно много снега — значит, дверь не запирали с прошлой ночи. Он толкнул ее плечом.
Дверь поддалась с протяжным надрывным скрипом, и он шагнул внутрь. Внутри было темно и холодно. Огонь в очаге давно погас. В воздухе висел тяжелый, чуть сладковатый, ни с чем не сравнимый запах — запах крови.
Хабд нащупал в факел в держателе на стене, чиркнул кремнем. Вспыхнув, огонь разогнал темноту, и Хабд увидел свою жену.
Рамати лежала на спине, ее неподвижный взгляд уставился в потолок. Лужа почерневшей крови вокруг уже застыла. Из ее груди торчал странный топор — черный, изогнутый, не человеческий, больше похожий на коготь чудовища.
Хабд замер не в силах пошевелиться, у него перехватило дыхание. Он смотрел на тело своей жены и не понимал, что видит. Это не правда — не могло быть правдой. Она не могла… не должна…
Он не сразу заметил движение в темном углу — что-то черное, огромное, блестящее медленно поднялось на ноги.
Хабд приблизился, держа перед собой факел. Свет вырвал из темноты тварь. Она была огромной — ростом с полярного волка и почти вдвое длиннее. Черный хитиновый панцирь тускло поблескивал при свете факела, переливаясь маслянистыми отблесками. Мощные согнутые ноги — их было пять, нет… шесть, — удерживали на весу тяжелое длинное тело, заканчивающееся коротким раздвоенным хвостом. Маленькая уродливая приплюснутая голова с огромными, похожими на клинки, челюстями-жвалами смотрела на него своими немигающими глазками. Из открытой пасти на пол стекала густая и липкая слизь.
Даэдра!
Такую тварь Хабд видел впервые в жизни. О них говорилось только в старых книгах да страшных сказках, которыми пугают детей. Это они — даэдра — тварь из дебрей самого Обливиона, порождение Нижнего Предела, явившееся в мир людей.
Щелкнув жвалами, тварь с шипением бросилась на Хабда.
Он не думал, не мог думать. Только немой крик, рвущийся из груди, стоял в его голове. И ярость — горячая, всепоглощающая, сжигающая все: страх, боль, сомнения.
Рефлексы сработали быстрее мысли — он отпрыгнул в сторону, уклонившись от атаки, и сразу ударил тварь по спине. Ударил с силой, с выворотом, как учили когда-то в юности. Хабд вложил в этот удар всю силу, все отчаяние, всю невысказанную любовь, которую не успел… не смог — и уже не сможет…
Но топор только с глухим стуком скользнул по хитиновым пластинам, не причинив вреда.
«Надо бить в сочленения» — мелькнуло в голове.
Тварь была быстрой. Несмотря на свои размеры, она уворачивалась, отскакивала, пыталась зайти сбоку. Она даже плюнула своим ядом — Хабд едва успел пригнуться. Слизь с легким шипением медленно стекала по стене, оставляя белесый, чуть дымящийся, след.
Хабд едва успевал уклоняться и наносить ответные контрудары, которые только злили тварь, но не причиняли ей вреда.
— Сдохни!— кричал Хабд. — Сдохни, тварь!
Перед его взором стоял образ Рамати, лежащей на холодном полу, пронзенной уродливым топором. Образ обжигал его мозг, давал силы, не позволял остановиться.
Хабд, собрав все силы, увернулся, уходя от очередного броска, искал момент, щель в хитиновой броне.
Тварь, приготовившись к атаке, на миг приподнялась на своих ногах, открыла, наконец, место, где толстые хитиновые пластины сходились не плотно, оставляя узкую уязвимую полоску. Это был шанс.
Удар Хабда был точным. Лезвие с чавкающим хрустом глубоко вошло между пластинами. Брызнула желто-зеленая кровь. Тварь заверещала — высоко, тонко, почти по-человечески — пыталась вырваться, отступить.
— Сдохни!
Хабд ударил еще раз, вогнал свой топор поглубже, надавил, потянув лезвие в ране. Тварь, издав последний визг,  упала на пол. Хабд, наступив ей на голову, нанес еще несколько ударов между хитиновыми пластинами. Он бил, пока она не затихла. Бил, пока не устали руки. Бил, пока не понял, что тварь мертва.
Он, пошатываясь, отступил.
Все его тело била мелкая дрожь, из глаз брызнули слезы —  не от боли — от чего-то другого, что он пока не мог назвать.
Он опустился на колени перед телом своей жены. И только теперь почувствовал острую боль. Нога горела, словно объятая пламенем. Хабд опустил взгляд, штанина на бедре была разорвана, из-под рваных краев виднелась глубокая рана с неровными краями. Проклятая тварь все-таки укусила его своими клинками-челюстями.
Хабд оторвал от рубахи полоску ткани и наспех перевязал свою рану, затянул узел потуже, стиснув зубы от боли, пронзившей его, как электрический разряд. Кровь почти остановилась.
Яд.
Хабд медленно встал, опираясь на здоровую ногу. Он знал, что его организм, как и у всех редгардов, обладает устойчивостью к ядам, но эта тварь явно была не из его мира. Ее яд жег изнутри, разъедал плоть, медленно поднимался вверх, к животу. Нога уже начала неметь.
Дети!
Мысль ударила в голову, отрезвила, заставила боль отступить.
Где Мани? Суди?
Опираясь на здоровую ногу, держась за стену, он вошел в комнату детей.
Внутри было пусто. Кровати стояли на своих местах, рюкзак Мани лежал под его кроватью нетронутым.
Хабд подошел к лестнице, ведущей на крышу. Дверь была распахнута, люк раскрыт, на ступени ветром намело кучки снега.
— Мани! Суди!
Но ответом была только тишина. Только ветер завывал где-то наверху.
Хабд посмотрел себе под ноги. На полу и на ступенях, ведущих в подвал, темнели кровавые следы.
Сжимая топор в слабеющей руке, освещая путь факелом, Хабд спустился в подвал. Здесь было почти также холодно, как и снаружи. На полу лежал снег, покрытый странными следами. Много следов. Странные отпечатки длинных ступней с острыми когтями вели от лестницы в пролом.
Так — стоп! ПРОЛОМ!
Хабд не верил своим глазам. Стена была разбита, каменные кирпичи валялись рядом, некоторые расколоты, будто его пробили снаружи, с той стороны, где была только земля и лед. Но как? Как можно пробить стену из-под земли?
Хабд посветил факелом в пролом и увидел тоннель, который уходил куда-то вниз, в темноту. Оттуда тянуло сыростью и еще чем-то сладковато-тошнотворным. Тот же запах исходил от дохлой даедрической твари наверху.
Мысль обожгла мозг, оставив после себя пустоту — Суди была права. Она с самого начала была права. Все эти дни, все ночи она слышала, чувствовала — она знала. А он… не поверил.
Хабд, сжав челюсти, заставил себя двигаться дальше.
Собрав последние силы, он поднялся по лестнице обратно в большой зал, запер дверь, ведущую на крышу, вышел наружу, взял из телеги капканы. Установил их на лестнице, ведущей в подвал, прямо на ступенях — на случай, если твари полезут снова. Капканы, конечно, не смогут остановить даэдра, но хотя бы задержат. Должны задержать.
Он делал все на автомате, почти не думая. Он уже не чувствовал раненую ногу — она окончательно онемела и не слушалась. Жгучая боль уже распространилась по животу и поднималась к груди, сжимала ребра, не давала дышать. Но все его мысли были о детях. Они были там, в тоннеле, он был в этом уверен. Мани и Суди наверняка пошли в этот проклятый тоннель. А куда же еще они могли пойти? Надо их найти. Спасти. Помочь. Защитить. Уберечь… Быть рядом.
Хабд остановился перед проломом, опираясь на стену. Тьма. Как же здесь темно. Факел почти бесполезен — его свет не мог разогнать черноту и только плясал на стенах, отбрасывая причудливые тени, которые жили своей, чужой, жизнью. Хабд едва мог различить его свет прямо перед глазами. Он уже почти ничего не слышал — только стук крови в ушах. Яд уже проникал ему в мозг.
Хабд не мог остановиться. Не мог ждать. Вдохнув поглубже, ковыляя на одной ноге, он шагнул в тоннель, выставив факел перед собой.
Тоннель был узким — два человека едва могли разминуться, — но достаточно высоким, чтобы идти в полный рост. Но ведь тварь, которую он убил, едва доходила ему до пояса. Зачем она вырыла такой высокий тоннель? Мысль промелькнула в голове и утонула в тумане, застилавшем его разум.
Тоннель уходил вниз под крутым углом. Каждый шаг давался с трудом. Каждый следующий был тяжелее предыдущего. Раненая нога уже давно не слушалась, но хотя бы не гнулась, и на нее можно было опереться.
Тяжело дыша, Хабд шел вперед практически на ощупь, он уже почти ничего не видел перед собой сквозь темную пелену перед глазами. Горящий факел казался просто светлым пятном. Грудь сдавливал огонь, не давая дышать, каждый вдох давался с трудом, каждый выдох шумно, с хриплым свистом вырывался наружу через пересохший рот.
Хабд продолжал идти. У него нет права на остановку. Он должен идти. Он должен найти детей.
Шаг. Еще шаг. Еще один.
Топор давно выпал из ослабевших пальцев. В глазах было темно. Черная пустота осязаемо обволакивала все вокруг.
И только перед внутренним взором стояли лица: Суди — как она смотрела на него в то утро перед отъездом, как хотела что-то сказать, но промолчала, Мани — какой же он упрямый, весь в отца. Улыбка Рамати — он не верил, что ее больше нет.
— Они не слышат тебя… — он почти отчетливо услышал знакомый до боли голос — четкий, ясный, неотступный.
«Все будет хорошо» — мелькнуло у него в мозгу.
Не будет. Ничего не будет. Ничего уже нет.
Раненая нога подкосилась — он уже давно ее не ощущал. Он упал лицом вниз, ударился о каменный пол, не чувствуя боли, попытался подняться, но тело еже не слушалось. Руки судорожно скользили по льду, не находя опоры. Только сердце еще билось — медленно, тяжело, прерывисто, — и кровь методично стучала в ушах. Ему показалось, что из темноты он слышит голоса Мани и Суди. Они там, впереди, ждут, зовут его. Он нужен им.
— Простите меня, — прошептал он. — Простите…
Сознание таяло, как снег на ладони. Он уже не чувствовал тела — только холод, расползающийся изнутри. Холод хотя бы забирал боль.
В последний миг, перед тем, как тьма поглотила его окончательно, он скорее почувствовал, чем услышал: кто-то быстро подошел к нему шаркающими шагами, чьи-то чужие и сильные руки подхватили его и понесли куда-то вглубь.
Во тьму.


Сообщение объединено: [time]17 Апреля 2026, 09:08[/time]

Глава 13

Одна в темноте

Сознание возвращалось медленно, будто всплывало из глубин черного озера, пробиваясь сквозь толщу ледяной воды.
Сначала — запах. Пахло сыростью с примесью сладковато-тошнотворного, от чего пустой желудок сжимался в тугой комок.
Потом — холод. Каменный пол под щекой был покрыт мокрым льдом, который вытягивал из тела все тепло, заставлял дрожать мелкой противной дрожью.
Суди медленно открыла глаза. В неровном свете тусклого факела она разглядела серые каменные стены, покрытые кусками льда. Промокшие колени упирались в твердую ограду из костей и хитина. Суди попыталась встать, но голова закружилась, и перед глазами поплыли темные пятна.
Она села, стараясь выбрать хоть немного более или менее сухое место.
В загоне были и другие люди. Они лежали и сидели вдоль стен — трое, нет, четверо. Мужчины, еще одна женщина, кажется — бретонка. Суди не смогла толком разглядеть их лица в тусклом свете факела. Они были без сознания или в забытьи, почти не двигались, не говорили, и только редкое, тяжелое дыхание выдавало, что они еще живы.
Сколько прошло времени?
Последнее, что помнила Суди, — длинные пальцы с острыми ногтями у себя на горле. И мерзкое существо без глаз с бледной серой кожей и острым частоколом зубов в перекошенном злобой рту.
И Мани? Он вошел в этот злополучный тоннель, а потом из него появились они.
Фалмеры.
Они были именно такими, как их описывают в страшных сказках, которыми в Скайриме пугают детей: бледные, с острыми торчащими ушами, с острыми зубами, одетые в черный хитин, и, главное, они были без глаз. Совсем.
Суди сидела, оперевшись спиной на ограждение, обхватив себя руками, пытаясь сберечь тепло и унять дрожь. Она придвинулась поближе к горящему факелу — единственному источнику хоть какого-то тепла.
Свет факела с трудом разгонял тьму, в которой Суди увидела их. Двое фалмеров вышли из тьмы и приблизились к загону. Они шипели друг на друга, будто переговаривались. А затем, позади них прошла черная тень — ужасное насекомое с черным панцирем, блеснувшем при свете факела. На пару мгновений оно остановилось напротив загона, повернуло голову, словно принюхиваясь, его мощные жвалы шевельнулись, обнажив темную, влажную, полную слизи пасть.
Суди отпрянула, зажала рот рукой, чтобы не закричать. Ее сердце было готово выпрыгнуть из груди. Жуткое насекомое знало, что здесь, внутри, за этим хитиновым забором сидит еда — теплое, живое, трепещущее мясо.
Черная тварь прошла мимо. Ее шаркающие шаги по каменному полу стихли. Суди выдохнула — тихо, сквозь зубы, чувствуя, как слезы текут по щекам.
Суди не знала, сколько прошло времени. Часы? Или дни? В этом месте время тяну-лось медленно, как смола. Когда факел у стены догорал, бросая вокруг длинные тени, приходил фалмер и зажигал новый. Откуда они знают, что факел догорел? — Они же слепы. Зачем зажигают новый?
В горле пересохло, язык прилипал к небу. Еще хотелось есть — желудок уже начинало сводить пустыми спазмами.
Фалмеры не давали пленникам еду. И воду тоже не давали.
Они приходили периодически — Суди не знала, сколько проходило времени, но каждый раз, когда она начинала забываться в тяжелой и липкой дремоте, ее будили шаркающие шаги и злобное шипение. Фалмеры входили в загон, выбирали одного из пленников и уводили, точнее — уносили его с собой в темноту.
Суди смотрела на это действо с нескрываемым ужасом, потому что понимала: они уносят их не для того, чтобы отпустить.
Когда фалмеры пришли за очередной жертвой, один из них наклонился над Суди. Она замерла, затаив дыхание. Он был совсем близко. Она почувствовала его горячее зловонное дыхание, смотрела на его приоткрытый рот, на острые пожелтевшие зубы. Он наклонил голову, словно пытался получше ее рассмотреть, хотя у него не было глаз — только тонкая складка в том месте, где должны быть глаза, и ноздри вместо носа. Суди смотрела в это жуткое лицо и почувствовала, как страх сковывает ее, парализует, превращает в камень.
Фалмер по очереди наклонялся над каждым пленником, будто пытался как следует их разглядеть. Но как? Он же ничего не видит. Или видит? Но по-своему.
Фалмер, наконец, выпрямился, подхватил одного из пленников и ушел, растворившись во тьме.
Суди сидела, прижавшись к холодной стене. Все ее тело била крупная дрожь.
Фалмеры уводили пленников одного за другим и каждый раз, когда открывалась дверь в загон, Суди вся сжималась, ожидая, что в этот раз они пришли за ней.
Она не знала, почему они выбирали других. Может быть, она была слишком слаба. Может быть, они оставляли ее напоследок. Может быть, другие были уже на грани своей жизни.
Наконец, Суди осталась одна.
Она заплакала. Тихо, беззвучно, уткнувшись лицом себе в колени. Горячие слезы щи-пали глаза.
Она, наверное, задремала, просто провалилась в темноту без снов, когда очнулась от звуков шагов. Она услышала чье-то тяжелое дыхание и шаркающие шаги.
Двое фалмеров тащили тело. Мужчина был без сознания. Они небрежно бросили его на пол. Суди сначала не поняла, кто это. Его лицо было в тени, грязная и мокрая одежда в крови, нога перевязана грязными тряпками.
Суди вгляделась получше. Его черты были до боли знакомы — этот лоб, черные с проседью волосы, коротко стриженая борода.
— Отец? — ее голос был чужим, хриплым, едва различим.
Это был Хабд.
— Папа! Это я — Суди!
Она трясла его за плечи, гладила по щекам. Но он не приходил в себя. Его лицо горело — она отдернула руку, едва коснувшись его лба. Жар пылал под кожей, выжигал его изнутри. Дыхание было тяжелым, прерывистым, с каждым выдохом воздух с хрипом вырывался из приоткрытого рта.
— Папа, очнись, пожалуйста, очнись…
Она смотрела на него, и в груди росло что-то черное и тяжелое, что не давало дышать.
У него была глубокая рана на бедре. Грязные тряпки, которыми она была перевязана, почернели, пропитавшись кровью, но кровь уже не текла. Суди почувствовала сладковато-сырный запах — рана начинала гноиться, ее края почернели.
Яд?
Суди не знала, что это был за яд, но она видела, как он выжигает отца изнутри.
Не открывая глаз, Хабд заговорил сквозь бред.
— Даэдра… — прошептал он чужим голосом. — Она мертва… Рамати… Даэдра… я не успел… Рамати…
Слова острыми кинжалами врезались в мозг. Она не могла их остановить, не хотела слышать. Они врезались в мозг, оставляя рваные, кровоточащие раны.
— Мама… — прошептала она, — ее больше нет…
Это не был вопрос. С того самого момента, как очнулась в этом загоне, Суди догадывалась, что матери больше нет, но не хотела думать об этом. Слова умирающего отца острым ножом проткнули ее сердце.
Значит, и Мани, ее брата, скорее всего тоже нет…
Суди сидела над отцом и смотрела, как он мечется в бреду, как шепчет что-то невнятное про топор, про кровь, про детей, которых не смог защитить. Все, что она могла сделать для него — положить мокрую тряпку ему на лоб.
Слез больше не было. Только пустота росла где-то внутри, заполняя собой грудь, живот, подступала к горлу.
Суди случайно нащупала маленький железный кинжал, лежащий во внутреннем кармане отцовской куртки. Она вытащила его, поднесла к глазам. Чистое острое лезвие тускло сверкнуло при свете факела.
Суди быстро спрятала кинжал у себя под одеждой, почувствовала холод металла сквозь тонкую ткань.
Блеснул робкий луч надежды в этой бесконечной тьме.
Отец так и не пришел в себя.
Он метался в бреду, звал свою жену, звал Мани, звал Суди. Его дыхание становилось все тяжелее и прерывистее. В нем появился звук, которого она раньше не слышала, но сразу поняла, что он значит только одно.
Фалмеры пришли через несколько часов. Или минут.
Они молча отворили загон, быстрыми движениями подхватили ее отца, даже не обратив внимание на Суди. Она попыталась встать на ноги, броситься вслед за ними, но ноги не слушались. Она только упала на колени. Слез, чтобы плакать, уже не было.
— Папа! — ее голос сорвался на шепот.
Фалмеры не обернулись. Их быстрые шаркающие шаги стихли во тьме.
Суди осталась одна. Это означало, что когда фалмеры вернутся — они придут за ней. Она слушала звуки, прилетавшие из глубины тьмы — легкий шорох, мимолетный скрежет, ей показалось, что она услышала чей-то крик. Он не был человеческим.
Суди не знала, сколько прошло времени. Может, час. Может — день.
Факел, воткнутый в щель на стене, догорал. Его слабое пламя с трудом освещало загон. Суди знала, что фалмеры могут прийти в любой момент. Они поведут ее вглубь своих ледяных пещер и бросят ее туда, где их жуткие гигантские насекомые ждут свежего мяса. Они бросят ее к ним, она будет кричать, биться, почувствует, как их челюсти впиваются в ее тело, как они заживо разрывают ее на куски.
Она не хотела себе такой участи.
Взяв в руки кинжал, она всматривалась в холодное острое лезвие, в яркие блики от умирающего факела.
Ее  руки дрожали. Все ее тело дрожало — от холода, от страха, от голода, от этой черной пустоты, которая заполняла все вокруг. Пальцы судорожно сжимали рукоять.
И что делать дальше? Выбраться из загона, схватить факел и бежать, надеясь на удачу? Или на чудо?
Она вспомнила маму, как она учила ее шить, как смеялась, когда Суди путала нитки. Вспомнила Мани. Вспомнила отца, как он обнимал ее перед сном, когда она была маленькой.
Она не знала, есть ли что-то после смерти. В Хаммерфелле верили, что души умерших уходят к предкам и что там, в чертогах духов, нет ни боли, ни страха. Но что, если они ошибались — и после смерти вокруг будет только черная, липкая, непроницаемая пустота? Прямо, как здесь, в этом ледяном гроте, в этом маленьком утлом загоне, в этой темноте, которая смыкается вокруг?
Суди знала только одно: с ее телом они могут делать все, что угодно, но она не отдаст им свою душу.
Факел в стене моргнул в последний раз. Пламя вздрогнуло и погасло.
Тьма навалилась мгновенно. Липкая, густая, давящая она сразу мгновенно заполонила все вокруг, залепив глаза, уши, рот. Только красные угольки еще светились в темноте, как глаза каких-то неведомых тварей.
И в этой темноте Суди услышала приближающиеся шаркающие шаги.
Они шли за ней.
Суди встала, прижавшись спиной к холодной каменной стене. Она ничего не видела в темноте, но знала — они уже рядом. Их дыхание, их шипение, их тошнотворный запах — все это неумолимо приближалось, давило, заполняло собой каждую клетку ее тела.
Она не кричала. Только слезы — горячие, соленые — потекли по щекам. Нет, она не будет кричать, не даст им услышать свой страх, не доставит им такого удовольствия.
Она только крепко сжала рукоять кинжала и ощутила холод острого железа, коснувшийся ее кожи…


Сообщение объединено: Сегодня в 09:12

Эпилог

Довакин шел по тропе, едва различимой в глубоком снегу, когда заметил мертвую лошадь. Она лежала возле входа в старый маяк, черным силуэтом возвышавшемся на фоне серого неба. Рядом стояла телега, почти полностью занесенная снегом.
Довакин посмотрел на маяк — узкие темные окна, и запах донесся сквозь приоткрытую дверь — тот самый, который стоит в старых двемерских развалинах.
Толкнув дверь, Довакин вошел внутрь. Внутри было темно и холодно. Очаг давно погас. Повсюду валялись обломки мебели, разбросанная посуда и мусор. Только узкая полоска света пробивалась сквозь закрытые ставни.
Посреди большой комнаты в луже застывшей крови на спине лежала женщина, раскинув руки в стороны. Из ее груди торчал черный изогнутый топор с хитиновым лезвием. Фалмеры. Их оружие он узнал бы из тысячи. Рядом, возле очага, лежал мертвый корус с размозженной головой — кто-то неплохо с ним разобрался. Кровавый след вел к запертой двери в подвал.
Довакин прошел в маленькую комнату с большой кроватью. На столе, грубо сколоченном из неотесанных досок, лежал дневник в кожаном переплете. Довакин пролистал его, пробежавшись глазами по строкам: жена, дети, маяк, мечты о тихой старости… И последняя просьба, выведенная подрагивающей рукой: «… сожгите в огне маяка, чтобы я мог вечно смотреть на море». Очередная одна история еще одной семьи. Мертвец и его последняя воля. Довакин усмехнулся, захлопнув дневник.
Ключ от подвала нашелся в маленькой урне на каменной полке над очагом. Довакин мог бы открыть замок отмычкой — это заняло бы не больше минуты. Но зачем тратить отмычки, если ключ уже у него в руке?
Довакин услышал присутствие корусов, едва открыл дверь в подвал. Бесшумно прокравшись вниз по каменным ступеням, Довакин перешагнул пару медвежьих капканов и всадил в тварей по стреле. Корусы упали замертво даже не успев понять, что произошло.
Кровавый след вел в пролом в стене.
Тоннель уходил вниз. Довакин шел бесшумно, держа лук со стрелой наготове. В небольшом ледяном гроте прямо напротив выхода их тоннеля стоял хитиновый вигвам. Внутри сидел фалмер. Чуть в стороне, за каменным выступом притаился корус. Довакин резко развернулся, натягивая тетиву. Стрела с тихим чавкающим звуком вошла корусу прямо между жвалами. Вскинув голову, он плюхнулся на брюхо и затих. Фалмер в вигваме зашевелился — видимо, почуял что-то неладное. Следующая стрела воткнулась ему прямо в грудь, пробив хитиновый панцирь, едва он высунулся наружу.
Рядом с вигвамом лежало тело — молодого редгарда пригвоздило фалмерским мечом к ледяной стене, как булавка протыкает жука для коллекции энтомолога. Довакин скользнул по нему взглядом и направился дальше. Мертвые его не интересовали.
Довакин бесшумно, как призрак, неумолимо двигался по пещерам, неся смерть всем фалмерам, корусам и паукам, которые встречались у него на пути. Он убивал их прежде, чем они успевали его заметить. Кто-то из них хватался за оружие, когда первая жертва падала, пронзенная стрелой. Кто-то метался, в поисках врага, кто-то бежал, кто-то пытался сопротивляться — все они пали от руки Довакина, сраженные стрелами или острым клинком.
Довакин прошел мимо маленького загона, огороженного хитиновым забором, где в луже талой воды лежала мертвая девушка, все еще сжимавшая в руке маленький железный кинжал. Рядом — два листка бумаги, исписанные кровью. Довакин даже не обернулся, что-бы прочитать их — он и без того знал, что там написано: страх, отчаяние, смерть. Он видел это уже сотни раз.
В самом сердце Инеевой бездны, в самой большой и глубокой пещере его ждал жнец — огромный, старый корус, с толстым панцирем и жвалами размером с человеческую руку. Корус почуял врага и бросился в атаку, но стрелы остановили его — первая вошла в грудь, пробив хитиновую пластину. Вторая вонзилась чуть ниже, заставив коруса вздрогнуть. Третья пронзила ему голову. Он рухнул к ногам Довакина, даже не успев до него добраться.
Внутри его брюха Довакин нашел человеческий череп и ключ от маяка.
Забрав череп и ключ, Довакин поднялся на крышу маяка, сложил костер в каменной чаше и бросил в него череп.
Яркое пламя вспыхнуло, облизывая кость. И в тот же миг Довакин почувствовал едва уловимую теплую волну, разлившуюся по телу.
Легкая улыбка скользнула по его лицу. Он получил, что хотел. Исполнение последней воли старого моряка, гибель целой семьи — все это его нисколько не интересовало. Магическая волна прошла по его телу, наполнив его небольшой, но полезной силой. Отныне заклинания, исцеляющие раны, будут работать немного эффективнее. Совсем на чуть-чуть, но в бою достаточно и этого, чтобы решить его исход.
Довакин, не оглядываясь, покинул старый маяк. Он направился на восток, не обращая внимания на холод, не замечая ветра.
Инеевый маяк остался в прошлом за его спиной — еще один незначительный эпизод. Довакин даже не удосужился сделать о нем запись в своем дневнике.